Цитаты на тему «» — страница 28

Привлекательная женщина будет остроумной, но заумной — никогда .

Советская власть медленно скатывалась к воровству. Демократия с него стартовала.

Культура представляет весь комплекс потенциальных человеческих возможностей в виде грандиозной радуги, а каждое общество выбирает из этой радуги нужные ей элементы.

Те проступки, сделанные нами-отторгаются обществом, так как они не вписываются под их стандарт.

Чем примитивнее общества, тем более сходства между составляющими их индивидами.

— Я создам идеальное общество , создам такой мир, в котором будут жить только ответственные и добрые люди !
— И в этом идеальном мире ты окажешься единственным злодеем...

Люди – общественные существа. Мы появляемся на свет благодаря другим людям. Мы выживаем с помощью окружающих. Хотим мы того или нет , но в нашей жизни едва ли удастся отыскать моменты, когда мы не зависим от других. Поэтому не стоит удивляться, что и человеческое счастье – это результат наших взаимоотношений с окружающими.

Оглядитесь вокруг: повсюду проповедующие ларвы; каждое учреждение выполняет какую-нибудь миссию; в мэриях – свои абсолюты по образцу храмовых; государственные ведомства с их уставами — метафизика для обезьян. Все изощряются в поисках способов исправления всеобщей жизни . Этим занимаются даже нищие, даже безнадёжно больные. Тротуары мира усеяны реформаторами, и ими же до краёв набиты больницы. Желание стать первопричиной событий действует на каждого подобно умопомешательству, подобно сознательно принятому на себя проклятию. Общество — это настоящий ад, населенный спасителями! Вот потому-то Диоген со своим фонарем и искал человека безразличного.

Человек , облеченный доверием общества, должен смотреть на себя как на общественную собственность .

В мире, где полно придурков, приятные люди воспринимаются как уроды — чисто статистически.

Публика предпочитает верить скорее дурным слухам, чем хорошим.

Вселенная представлялась мне не более сложной, чем игрушечный дом из кубиков, и я сомневался, что пресловутое « общество », членом которого мне со временем предстояло стать, окажется увлекательнее и ярче мира моего воображения.

Что касается правительства, то оно проявляло слабость , нерешительность , свойственные всем правительствам и оставляемые ими только ради насилия и произвола. Словом, пингвинское правительство ничего не знало, ничего не хотело, ничего не могло.

Если человеческое общество станет когда-нибудь обществом без семьи, оно будет обществом бродяг и уподобится искусственному растению.

Уничтожить жизнь — значит тоже выйти за её пределы.

Мир слепых отторгает зрячего, выталкивает его из себя, как дистрофического зародыша выталкивает чрево, лечит молчаливым бойкотом этот опухолевый нарост на теле общества.

Мы живем в очень странное время и с удивлением отмечаем, что прогресс идет в ногу с варварством.

– Слушай-ка, эти собраньица всегда у вас так проходят?
– Всегда? – Хардинг перестает напевать. Он больше не жует свои щеки, но по-прежнему смотрит куда-то вперед, над плечом Макмерфи.
– Эти посиделки с групповой терапией всегда у вас так проходят? Побоище на птичьем дворе?
Хардинг рывком повернул голову, и глаза его наткнулись на Макмерфи так, как будто он только сейчас заметил, что перед ним кто-то сидит. Он опять прикусывает щеки, лицо у него проваливается посередине, и можно подумать, что он улыбается. Он расправляет плечи, отваливается на спинку и принимает спокойный вид.
– На птичьем дворе? Боюсь, что ваши причудливые сельские метафоры не доходят до меня, мой друг. Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите.
– Ага, тогда я тебе объясню. – Макмерфи повышает голос ; он не оглядывается на других острых, но говорит для них. – Стая замечает пятнышко крови у какой-нибудь курицы и начинает клевать и расклевывает до крови, до костей и перьев. Чаще всего в такой свалке кровь появляется еще на одной курице, и тогда – ее очередь. Потом еще на других кровь , их тоже заклевывают до смерти; дальше – больше. Вот так за несколько часов выходит в расход весь птичник, я сам видел. Жуткое дело. А помешать им – курям – можно только, если надеть наглазники. Чтобы они не видели.
Хардинг сплетает длинные пальцы на колене, подтягивает колено к себе, откидывается на спинку.
– На птичьем дворе. В самом деле приятная аналогия, друг мой.
– Вот это самое я и вспомнил, пока сидел на вашем собрании, если хочешь знать грязную правду. Похожи на стаю грязных курей.
– Так получается, это я – курица с пятнышком крови?
– А кто же?
Они по-прежнему улыбаются друг другу, но голоса их стали такими сдавленными, тихими, что мне приходится мести совсем рядом, иначе не слышу. Другие острые подходят поближе.
– А еще хочешь знать? Хочешь знать, чей клевок первый?
Хардинг ждет продолжения.
– Сестры этой, вот чей.

Car vraiment j'ai souffert beaucoup!
Débusqué, traqué comme un loup
Qui n'en peut plus d'errer en chasse
Du bon repos, du sûr abri,
Et qui fait des bonds de cabri
Sous les coups de toute une race.
La Haine et l'Envie et l'Argent,
Bons limiers au flair diligent,
M'entourent, me serrent.
Ca dure
Depuis des jours, depuis des mois,
Depuis des ans!
Dîner d'émois,
Souper d'effrois, pitance dure!

Так или иначе, Уайлдер любил и понимал ночь — только в темноте освобождались подавленные инстинкты . Он радовался проявлению новых извращенных черт характера. К счастью, вести себя как выродок становилось тем легче, чем выше он поднимался, — словно под воздействием тайной логики высотки.