Цитаты на тему «» — страница 114

— Не подскажешь код?
— Ни за что, грязная собака!
[кидая в люк бомбу]
— Ах да, я же забыл! У меня есть ключ!

Мендель источал свет и тепло . Вам хотелось стать поближе к нему, согреть руки , растопить лед на бороде. Изгнать мрак на минуту или две. И когда вы уходили от Менделе, вы еще хранили тепло , и казалось, что в мире чуть больше света, может на одну свечу только. И тогда вы понимали, что этот огонь – внутри вас и был там всегда. Вот это чудо. Вот так просто.

— Чтобы приступить к сношению нужно... Эээ... В общем, мужчина достаёт свой пенис и потом... Он... Как же он?..
— А у вас когда-нибудь было сношение, мистер Маки?
— Конечно! Мне тогда уже было девятнадцать... Было темно... Ну и вообще прошло уже более двадцати лет с тех пор. Как же там было? Я достал пенис... И... Что ж я с ним делал-то, Господи?

Чтоб угодить судьбе, глушить полезно ропот.

— Томми Шелби, офицер ордена Британской империи. Сегодня пари не будет, но на этот пенни я куплю цветок на вашу могилу. Когда придет время .
— Но до тех пор больше никогда не оскорбляйте моих друзей и их собственность .

Да ладно, нет ничего страшного во лжи. Я вот вру постоянно. Нет ничего страшного в том, чтобы притворяться, будто бы ты чего-то не знаешь. Скорее неправильно заставлять других принять то, что они принимать не хотят.

— Сара! Сара Хардинг!
— Ты думаешь, на острове есть ещё другие Сары?

— Вторые сутки спит, и всё ему мало! Да вы знаете, какой сегодня день ?  — спросил Поликарп, входя в спальную и глядя на меня так, как умные глядят на дураков.
— Среда,  — сказал я.
— Как же, беспременно. Нарочно для вас так и сделали, чтобы в неделе две среды было...
— Сегодня четверг!  — сказал доктор.

— Ты религиозен?
— Бог мёртв.
— Где вычитал?
— Сам догадался.

Перед тем, как соврать, хорошенько подумай о том, кому врёшь.

— Креативный класс — это вообще кто?
— Это которые качают в торрентах и срут в комментах, — ответил я.
— А что еще они делают?
— Еще апдейтят твиттер.
— А живут на что?
— Как все, — сказал Калдавашкин. — На нефтяную ренту. Что-то ведь дотекает.
— Они и в Америке сейчас поднялись, — добавил Самарцев. — Типа римский народ . Требуют велфэра и контента, как раньше хлеба и зрелищ. У них вся демократия теперь вокруг этого.

Мирное времяпрепровождение не означает мира и покоя в мыслях. Чем больше человек бездельничает, тем ему беспокойнее. Когда ты чем-то занят, всё твоё внимание к этому и приковано, а всё остальное из поля зрения выпадает. А когда свободен, невольно начинаешь размышлять о своём бессмысленном будущем и впадаешь в депрессию.
В зимние каникулы ты особенно подвержен таким мыслям.
Они напоминают, что праздность и безделье однажды закончатся. И мы нутром чуем, что это замечательное время не будет длиться вечно. Время бездумно идёт вперёд , давя на людей тяжкой ношей осознания неизбежного конца.

Но мне также нравилось, что в суеверном мире Мафалды ожидание худшего было способом избежать этого.

И только одной-единственной ночью мне хочется побыть пустым телом — без тебя. Чувствовать запахи, а не печаль , насладиться теплом и холодом, а не воспоминаниями. Замерзнуть, просто замерзнуть — а не затосковать. Оставь меня в покое, душа моя, хотя бы с полуночи до рассвета. Я вернусь к тебе без ущерба, и ты снова сможешь войти в меня, поцеловать в глаза , привычно ущипнув за грудь — изнутри. Ты потопчешься и свернешься здесь, где обычно, ниже горла, выше сосков, согреешь и пожалуешься — снова и снова. Сколько захочешь. Но сейчас, в одну только эту ночь , отпусти тело побыть просто плотью. Обещаю не простудиться.

Вот стою я перед вами, один из сотен тысяч банкротов, чью веру и силы разрушила война ... Вот стою я перед вами и чувствую, насколько больше в вас жизни , насколько больше нитей связывает вас с нею... Вот стою я перед вами, ваш учитель и наставник. Чему же мне учить вас? Рассказать вам, что в двадцать лет вы превратитесь в калек с опустошенными душами, что все ваши свободные устремления будут безжалостно вытравлять, пока вас не доведут до уровня серой посредственности? Рассказать вам, что все образование , вся культура , вся наука — не что иное, как жестокая насмешка, пока люди именем господа бога и человечности будут истреблять друг друга ядовитыми газами, железом, порохом и огнем? Чему же мне учить вас, маленькие создания, вас, которые только и остались чистыми в эти ужасные годы ?
Чему я могу научить вас? Показать вам, как срывают кольцо с ручной гранаты и мечут ее в человека ? Показать вам, как закалывают человека штыком, убивают прикладом или саперной лопатой? Показать, как направляют дуло винтовки на такое непостижимое чудо, как дышащая грудь , пульсирующие легкие, бьющееся сердце ? Рассказать, что такое столбняк, вскрытый спинной мозг , сорванный череп? Описать вам, как выглядят разбрызганный мозг , размозженные кости , вылезающие наружу внутренности? Изобразить, как стонут, когда пуля попадает в живот, как хрипят, когда прострелены легкие, и какой свист вырывается из горла у раненных в голову? Кроме этого я ничего не знаю! Кроме этого я ничему не научился!
Или подвести мне вас к зелено-серой географической карте, провести по ней пальцем и сказать, что здесь была убита любовь ? Объяснить вам, что книги, которые вы держите в руках, — это сети, которыми улавливают ваши доверчивые души в густые заросли фраз, в колючую проволоку фальшивых понятий?
Вот стою я перед вами, запятнанный, виновный, и не учить, а молить вас хотелось бы мне: оставайтесь такими, какие вы есть, и не позволяйте раздувать теплое сияние вашего детства в острое пламя ненависти! Ваше чело еще овеяно дыханием непорочности — мне ли учить вас! За мной еще гонятся кровавые тени прошлого — смею ли я даже приблизиться к вам? Не должен ли сам я сначала вновь стать человеком?

Я скажу тебе, чего я боюсь, – серьезно заговорил Арман, и голос его звучал напряженно. – Того, что после смерти наступает хаос , что начинается сон, от которого нельзя пробудиться. Представь, что ты впал в полубессознательное состояние и тщетно пытаешься вспомнить, кто ты сейчас и кем был прежде. Представь, что ты обречен на вечные напряженные поиски ясности, доступной лишь живым...

— Фэнни, я никогда не вмешивалась в твою личную жизнь .
— А когда я была ребенком, кто заставлял меня носить длинные панталоны?
— Почему, когда вы вырастаете, дети , с вами нельзя говорить серьезно, вы только отшучиваетесь?

И тогда я поняла, что все было совсем не так: те магниты, которые я пыталась прижать друг к другу, это вовсе не Эдвард и Джейкоб, а две половинки меня — Белла Эдварда и Белла Джейкоба. Только ужиться вместе они никак не могли, так что не стоило и пытаться.

Ребенком еще доставал нянек – как, как можно горгон, хульдр, лис, ундин бояться, что за кастраты вообще Землю одни населяют?! Когда надо так, безумнейше надо, наоборот, на колени упасть – жри мое сердце , великолепное существо! Пусть, пусть будет мне больно, как сладко. Не дрогну. Никогда , демоненок, никогда не жалел я жалкой бордовой тряпки, что вы называете сердцем.

Когда ты маленький, мир кажется ужасно опасным местом, поэтому нужна уверенность , что кто-то тебя остановит, когда ты зайдёшь слишком далеко.