Цитаты на тему «» — страница 131

— Только представь, за каждым словом — даже в одну букву — стоит целая история: происхождение , родственные связи , эволюция значения… Возьмём слово «быдло». Изначально так называли крупный рогатый скот, потом — чернорабочих, а сейчас под этим словом подразумеваются… люди полукультуры. Наглядный пример семантической эволюции.

Индивидуумы не вечны, они преходящи. Хромосомы также уходят в небытие , подобно пачке карт, полученных каждым из игроков и отыгранных вскоре после сдачи. Но с самими картами при тасовке ничего не происходит. Карты — это гены . Гены не разрушаются при кроссинговере, они просто меняют партнеров и продолжают двигаться дальше. Конечно, они движутся дальше. Это их работа . Они — репликаторы, а мы — машины, необходимые им для того, чтобы выжить. После того как мы выполнили свою задачу, нас выбрасывают. Но гены — выходцы из геологического времени, они здесь навеки.

Если вам назначено время прихода, не важно где и с кем вы встречаетесь, «носом кровь», но вы должны прийти или абсолютно точно, или чуть раньше! Потому что опоздание — это очень большое неуважение к людям!

Для меня гора — это Будда. Подумай, какое терпение , сотни, тысячи лет сидеть тут в полнейшем молчании и как бы молиться в тиши за всех живых существ и ждать, когда ж мы наконец прекратим суетиться.

— Это самое худшее, что ты можешь сделать в собственной жизни , – сказала она . – Помочь людям, которых любишь, в том деле, которое в глубине души считаешь абсолютно неправым.

Если без сердца идёте к детям, урок не состоится. Технологии состоятся, а урок — нет . Урок — это когда ребёнок набирает света. Если вести урок без сердца, вас увидят дети , запомнят что-то, сдадут что-то, потом экзамен, вы отметки поставите, а потом они «выплюнут» эти знания и всё.

Флобер запрещал Мопассану публиковать его рассказы. Потом все-таким разрешил, и первый рассказ , который он разрешил Мопассану опубликовать, назывался «Пышка». И получилось, что Мопассан — раз и сразу же в классики!

Активность мозга аномальна только во время припадка, поэтому возможность регистрации припадка при ЭЭГ маловероятна.

Графомания надрачивает на форму, не на суть , никогда не на суть . Графоман — человечек в коробочке, пишущий о принцах на белых конях, чтоб подрочить на латы, коней и манеру речи. Писатель — человек , пишущий о принцах, чтоб показать вам, как, с какой внутренней структурой создают и выковывают империи, как проходят путь от талантливого молодого человека на боевом коне до императора, обо что спотыкаются и чем утешаются на таком пути.

Холодная, отвергающая мать часто не только не проявляет любви и не уделяет внимания, тем самым вызывая фрустрацию у сына, но и наказывает его за естественную потребность в матери. Это формирует в нем установку, что ЕГО ПОТРЕБНОСТЬ В ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ ПОДДЕРЖКЕ ЯВЛЯЕТСЯ НЕПРИЕМЛЕМОЙ И ПОСТЫДНОЙ. Он может начать изо всех сил прятать свою ранимость. Многие мизогины изображают мачо и проявляют агрессию по отношению к женщинам, защищаясь таким образом от неприемлемого чувства ранимости.
Печальная логика всего этого подразумевает, если потребности мизогина неприемлемы, то потребности партнерши тем более, поскольку они слишком четко напоминают ему о его собственных. Поэтому мизогин должен отрицать их. Частично это объясняет, почему многие мизогины настолько бесчувственны к душевным и даже физическим страданиям их спутниц.

Журналистику делают не журналисты, а аудитория. Важно не то, что мы написали, сняли, сказали, а что люди прочитали, увидели, услышали. И это на них как-то повлияло. Ну не бывает масс-медиа без масс!

Настоящее искусство — это то, что делается руками профессионала, человека , который умеет рисовать или своими руками вылепить скульптуру. <...> Скандал действует на людей быстрее, чем то, что построено каждодневным, кропотливым, профессиональным трудом.

Улицы в Архангельском городе широки, долги и прямы. На берегу и у торгового звена много каменного строенья, а по улицам и по концам город весь бревенчатый. У нас не любят жить в камне. В сосновом доме воздух легкий и вольный. Строят в два этажа, с вышками, в три, в пять, в семь, в девять окон по фасаду. Дома еще недавно пестро расписывали красками, зеленью, ультрамарином, белилами.

Надежда — инстинкт, убить который может только человеческий разум . Животному неведомо отчаяние .

Атаковать — это не обязательно кидаться в бой ,  — наставительно произнесла Ольга.  — Атаковать — это ещё и совершать неожиданные для противника действия, ломать его планы .

Когда умер Сталин , никто из нас не плакал. Мне кажется, что очереди у его гроба были не данью уважения, а любопытством. Желали убедиться, что он действительно умер.

Я люблю думать о том, что прибавляет жизни , а цинизм её заглатывает, всю и разом, как удав. После цинизма уже ничего нет , как сказал С. С. Аверинцев. Точнее, он сказал так: «А на смену цинизму не приходит больше уже ничего». <...> Цинизм всегда после чего-то, а после него — я в этом солидарна с Аверинцевым — уже ничего. Этого он и хочет: чтобы уже ничего. Чтобы никто никаких «иллюзий» не питал. <...> Ибо в нём выражает себя последнее, окончательное, безнадежное растление.

Человеческая природа сложна и запутанна, общественные интересы тоже сложны чрезвычайно, и, значит, нет такого политического направления, нет такой власти, которая устраивала бы каждого. Когда я слышу о простоте плана, целью которого является новое политическое устройство, я не могу отделаться от мысли , что его изобретатели не знают своего ремесла или пренебрегают долгом. Идея простого политического устройства изначально порочна, чтобы не сказать больше.

Если женщина достойна взойти на эшафот, то она достойна войти и в парламент.
(Если женщина имеет право подниматься на эшафот; она должна также иметь право всходить на трибуну.)

«Убедите офицера не возвращаться!» — умоляла какая-то леди стюарда Итчеса. «Зачем нам рисковать жизнями ради бессмысленной попытки спасти других?» Остальные женщины согласились, и перед Питманом возникла дилемма. Наконец, он передумал и велел гребцам поднажать прочь от корабля. Весь следующий час пассажиры шлюпки #5 — сорок людей в лодке, которая могла выдержать шестьдесят пять — дрейфовали на спокойных волнах Атлантики, пока в трёхстах ярдах от них кричали несчастные тонущие.
Стюард Джонсон вспоминает, как четвёртый помощник Боксхолл спрашивал женщин в шлюпке #2: «Вернуться ли нам?» Те отвечали отказом. Так что лодка, заполненная лишь на половину, так же осталась дрейфовать.