Цитаты на тему «» — страница 195

— Я уверен, что ребенок может испытать в сто раз худшее насилие чем Гишь. И все же вырасти в человека который не сможет никогда причинить вред живому существу.
— Ты уверен?
— Да. В этом... уверен.

Пока есть силы и возможность произвести впечатление на своих детей, надо это делать.

— Можно задать вопрос: почему ты не хочешь детей? Я заметила твой взгляд утром. Я знаю, каково это, когда вы влюблены и кажется, что впереди еще так много времени, но ты уж поверь мне — молодость проходит. Заведите детей. Так, вы создадите что-то вместе . И это укрепит ваш брак , а это все [показывает на дом] – лишь декорации.

Всё-таки удивительно, сколько дети тебе всего открывают. Мне часто кажется, что они учат меня куда больше, чем я их.

Поскольку смертной казни в школах не существует, Даржелоса исключили...

Малютку сына — баю-бай!
Прижми покрепче к сердцу
И никогда не забывай
Задать ребенку перцу!
Баюкай сына своего
Хорошею дубиной -
Увидишь, будет у него
Характер голубиный!

– Мама всегда говорила, что материнский ген мне от нее не достался.
– Это как, – спросила я.
– Ну знаешь, в некоторых женщинах биологически заложено: стоит увидеть малыша на улице, сразу начинают сюсюкаться. Это не про меня.

— Чич, мы можем поговорить? Я волнуюсь за Питти! Не понимаю, что с ним такое, и не понимаю, что со мной такое, что я вдруг стал за него волноваться.
— Я говорю это тебе каждый раз, когда ты волнуешься о парне. Напои его, положи к нему бабу — и тогда он поймёт смысл жизни .
— Не уверен, что хорошие родители так делают, Чич.
— Ты помнишь свой первый раз?
— Конечно! Её звали Шерон. И у неё было божественное тело ! Ей нужно было помочь сменить шину.
— Шину, а потом она сняла с тебя штаны, и ты понял, что такое радость жизни.
— А ты откуда знаешь?
— Потому что она была проституткой.
— Что?!
— Твой отец ей заплатил. Он сам мне рассказывал. Ты был полноватым тинейджером, любящим бродвейские мюзиклы, и он должен был это исправить.

Военное детство — потери и боль .
Уроки терпенья, уроки надежды.

Вот было бы здорово, если бы существовали люди с женской грудью и мужским членом, а на спине у них росли бы крылья ...

Но теперь капитал покупает несовершеннолетних или малолетних.

Божья жена сочла её ребёнком, но дети растут и учатся.

Почему бы нам не учить наших детей в школе тому, что они есть? Мы должны сказать им: «Ты знаешь, кто ты такой? Ты чудо. Ты уникален. Во всем мире нет другого точно такого же ребенка. За миллионы лет не было точно такого же ребенка. Посмотри на свое тело . Что это за чудо – ноги , руки , умелые пальчики, то, как ты двигаешься. Ты можешь стать Шекспиром, Микеланджело, Бетховеном. У тебя есть способности ко всему. Ты – чудо!»

Мы хотим защитить свое дитя не смотря ни на что. Разум здесь не причем, тело действует само. Это и значит быть родителем.

Свободолюбивые дети — как наполненные гелием шарики, привязанные за ниточку. И ниточка эта постоянно натянута. А потом происходит нечто такое, что она рвётся и они могут улететь. Может статься, ты этого шарика больше никогда не увидишь. А может, года через при-четыре, или дня через три-четыре, ветер принесёт шарик обратно. Но ниточка эта обязательно обрывается. Проблема с этими шариками в том, что их слишком много. В небе от них уже тесно, они летают, трутся друг о друга , и все эти шарики в итоге так или иначе оказываются на моём столе, и со временем теряешь веру. Но иногда встречаешь какого-нибудь подростка с большими глазами и огромной копной волос, и не хочется говорить ему правду, потому что он кажется хорошим человеком. Ты ему сочувствуешь, потому что хуже туч шаров, которые вижу я, может быть только то, что видит он: голубое, безоблачное небо всего с одним шариком.
Но запомни, когда ниточку перерезают, обратно её уже не прикрепить.

Если ребенка били, а потом кто-то предлагает помощь , ребенок сбегает. Вместо того чтобы помочь ему и попытаться прорваться к нему, говорят: «Нет, ты должен решать свои проблемы прямо сейчас. Понятно?». Это не срабатывает. Команды «Заткнись, садись» устарели, если вы пытаетесь кого-то излечить.

... Мы едем на троллейбусе № 23. Он останавливается у Столешникова переулка, у магазина «Меха». За окном — распятая шкура волка, черно-бурые лисы, свернувшиеся клубочком, шапки из зайцев, каракуль. Был вечер , и в витрине уже зажгли освещение. «Магазин убитых»,  — сказала моя дочь . Она не могла простить человечеству ни ружей, ни бомб, ни самой смерти как системы. Потом, когда обе мои бывшие жены разлучили меня с дочерью — одна из высоких и благородных соображений («этот подлец никогда не увидит моей дочери!»), а вторая из-за нестерпимой, болезненной ревности,  — я часто приезжал к её детскому саду и, стоя в тени дерева, издали видел, как в смешном строю красных, голубых, розовых шапочек плывёт и её цыплячья шапочка, для защиты от ветра изнутри подбитая шелком. Я чувствовал, что моя дочь скучает без меня. Я это не просто знал, а чувствовал. Нас не разлучали ни километры, ни океаны, ни снега. Нас разлучали страсти , ужасающая жестокость характеров, желание сделать маленького человека , рожденного для добра, орудием злобной мести. Никогда , до самой смерти я не смогу простить этого ни себе, ни обеим этим женщинам, моим бывшим женам, которых я любил и которые клялись мне в вечной любви . <...> «Мне пора на витрину,  — думал я,  — туда, где распят серый волк над свёрнутой в калачик черно-бурой лисой. В магазин убитых». Так я думал о себе, и это была правда . Я был убит. То, что осталось от меня, было уже другим человеком.

Как здорово и просто было в детстве: и друзей больше, и впечатлений, и радостей… И планы . Множество планов на время , под названием «когда-нибудь»…

Мне нравились маленькие дети . Многие из них вели себя плохо , но ни один не был окончательно испорченным. Маленькие дети — это единственная хорошая разновидность людей.

Ты заходишь в детский отдел одежды. Там вся одежда детская, она разноцветная: желтая, красная, будто взорвался Киркоров где-то.