Цитаты на тему «» — страница 6

Я хотел бы в маленькие руки
Положить его — и не могу.
Ты, как пальма, снилась мне в разлуке,
Пальма на высоком берегу.
Не смотри мучительно и гневно,
Этот миг я выпил до конца.
Я смолкаю. Проводи, царевна,
Чужестранца в мирный дом отца.

Шуршащее широкошумной чащей,
Трепещущее думой шелестящей,
Таинственное, как и лес вокруг,
Оно своею лиственною речью,
Так непохожею на человечью,
Беседует с тобой, как верный друг.

В интернете прочитал такой факт, что в грудном человеческом молоке содержатся каннабиноиды. Эта вещества почти такие же, как в марихуане. Это не пропаганда сейчас, не подумайте, но очень похожие! И учёные доказали: они у младенцев регулируют сон, аппетит , успокаивают их. И я видел, как это работало на моём сыне до года. Знаете, когда ребёнок находится в таком состоянии: «А-а-а! Реальность отстой! Мне всё не нравится!» И тебе вдруг сиська гигантская в рот влетает и ребёнок: «В принципе, ништяк... Нормально с мамой зависаем. Сушит только. Попил бы немного... А я и так пью! Боже мой, как всё природой продумано!»

Но в зеленой толпе отыскать я
Не могу уж свое деревцо,
Что к заре простирает объятья
И прохладою дышит в лицо .
Все курчавые, все одногодки,
Все веселые, как на подбор,
Смотрят липы сквозь прорезь решетки
И неспешный ведут разговор.
На скамье, в вечереющем свете,
Я гляжу, как в аллеях родных
Ждут влюбленные , кружатся дети ,
Блещут искры снопов водяных.
Как в пронизанном солнцем покое,
Молчаливую думу храня,
Воплощенные в бронзе герои
Дышат с нами спокойствием дня.
И, широкою песней о мире
Осеняя пруды и гранит,
На своей густолиственной лире
Парк Победы бессмертно шумит.

Крепостной мечтатель на чужбине,
Отрицатель италийских нег,
Лишь о снежной думал он пустыне,
Зоркий мастер, русский человек .
И над дельтой невских вод холодных,
Там, где вьюги севера поют,
Словно храм, в дорических колоннах
Свой поставил Горный институт.
Этот строгий обнаженный портик
Каменных, взнесенных к небу струн
Стережет, трезубец, словно кортик,
Над Невою высящий Нептун.
И цветет суровая громада,
Стужею зажатая в тиски,
Как новорожденная Эллада
Над простором северной реки.
В грозный год, в тяжелый лед вмерзая,
Из орудий в снеговой пыли
Били здесь врага, не уставая,
Балтики советской корабли .
И дивилась в мутных вьюгах марта,
За раскатом слушая раскат,
Мужеством прославленная Спарта,
Как стоит, не дрогнув, Ленинград.

Когда в душе человека скопляется уже слишком много отчаяния и горя, они либо доводят до сумасшествия и самоубийства, либо же сами себя притупляют  — своею собственной силой и бесконечностью, так что человек наконец деревенеет как-то и доходит до абсолютного равнодушия ко всему на свете и прежде всего к своей собственной особе: «Ждать больше нечего, надеяться не на что. Будь что будет, а мне все равно! Пытка  — так пытка, смерть — так смерть !» И таковое состояние , по преимуществу, является результатом величайшего озлобления на судьбу и людей, результатом напрасно потраченной борьбы и энергии.

Душа — отражение борьбы чувства и разума.

В призмах бинокля, дрожа, скользят
За кипятком прибоя
Щебень залива, дома и сад,
Мыса лицо тупое.
В грохоте тяжком, у черных скал,
На грозовом просторе
Поднят уже штормовой сигнал,
Дышит и ходит море ...

Был полон воздух вспышек искровых,
Бежали дни — товарные вагоны,
Летели дни.

Совершенствование прекраснее, чем совершенство ; завершение полнее олицетворяет жизнь , чем завершенность. Поэтому больше всего способно поведать о красоте то произведение, в котором не все договорено до конца.

А на просторе, где тяжело
Кружится скользкий кратер,
Мутно-зеленой волны стекло
Рвет пограничный катер.
Стонет штурвал в стальной руке,
Каждый отсек задраен,
В облитом ветром дождевике
Вахты стоит хозяин .
Плющатся капли на висках,
Ветер ножами режет,
В окоченевших давно ушах -
Грохот, и скрип, и скрежет.
Но не мутнеет, насторожен
Острый хрусталик взгляда,
Щупает каждый камень он,
Каждую ветку сада.

Когда порою изменяли силы
И обжигала сердце горечь слез,
Со мною, как сестра, ты говорила
Неторопливым шелестом берез.
Не ты ль под бурями беды наносной
Меня учила (помнишь те года?)
Врастать в родную землю, словно сосны,
Стоять и не сгибаться никогда ?

«О царевна! Узких щек багрянец -
Как шиповник родины моей.
Сядь ко мне. Я только чужестранец,
Потерявший дом свой, Одиссей.
Грудь и плечи, тонкие такие,
Та же страстная судьба моя.
Погляди же, девушка, впервые
В ту страну, откуда родом я.
Там на виноградники Итаки
Смотрит беспокойная луна .
Белый дом мой обступили маки,
На пороге ждет меня жена.
Но, как встарь, неумолимы боги,
Долго мне скитаться суждено.
Отчего ж сейчас — на полдороге -
Сердцу стало дивно и темно?

Пыльное облако разодрав,
Лишь на одно мгновенье
Выглянут горы — и снова мгла,
Мутной жары круженье.
Гнутся акации в дугу.
Камешки вдоль станицы
С воем царапают на бегу
Ставни и черепицы.
Поднятый на дыбы прибой
Рушится в берег твердо.
Дуют в упор ему, в пыльный зной,
Сизые щеки норда.
На берегу ни души сейчас:
Водоросли да сети.
Под занесенный песком баркас
В страхе забились дети .

«Запевай, приятель, песню, что ли!
Поглядишь — и душу бросит в дрожь.
Не могу привыкнуть я к неволе,
Режет глаз мне Каспий, словно нож .
Пой, дружок! В проклятой этой соли
Без души, без песни — пропадешь».
И казах звенящий поднял голос .
Он струился долгим серебром,
Он тянулся, словно тонкий волос,
Весь горящий солнцем. А потом
Сердце у домбры вдруг раскололось,
И широкострунный рухнул гром.
Пел он о верблюдах у колодца,
Облаках и ковыле степей,
О скоте, что на горах пасется,
Бедной юрте, девушке своей.
Пел о том, что и кумыс не льется,
Если ты изгнанник и кедей1.

Вот она — молодая награда
За суровые дни и труды!
Мы, былые бойцы Ленинграда,
В честь побед разбивали сады.
Мы сажали их в грозные годы
На распаханном пепле войны,
И вхожу я под свежие своды
Так, как входят в свершенные сны.
Здесь, на почве суровой и жесткой,
В полукруге бетонных громад,
Клены-кустики, липы-подростки
Вдоль дорожек построились в ряд.

В другом человеке нас привлекают черты, которых мы не видим в себе. Переоценивая партнера, мы водружаем его на пьедестал, находим в нем все те качества , которых, как мы думаем, нам недостает. Он становится нарциссическим отражением нашего «Я», тем, кем мы хотели бы быть. Но это – лишь проекция, иллюзия, которая постепенно рассеивается. Реальный человек оказывается слишком далек от нашего воображаемого образа. И мы либо решаемся полюбить его именно в этом качестве, и тогда наша увлеченность перерастает в глубокую привязанность , любовь , либо эта история заканчивается.

Сексуальная и творческая энергия подпитываются из одного и того же источника. И человек сам решает, на что он будет растрачивать ту самую энергию.

Ты помнишь дачу и качели
Меж двух высоких тополей,
Как мы взлетали, и немели,
И, удержавшись еле-еле.
Смеялись.
А потом сидели
В уютной комнате твоей.
<...>
— На дачку едешь наудачку, -
Друзья смеялись надо мной:
Я был влюблён в одну чудачку
И бредил дачей и луной.
Там пахло бабушкой и мамой,
Жила приличная семья .
И я твердил друзьям упрямо.
Что в этом вижу счастье я.
Не понимая, что влюбился
Не в девушку, а в тишину,
В цветок, который распустился,
Встречая летнюю луну.
Здесь, ни о чем не беспокоясь,
Любили кушать и читать.
А я опаздывал на поезд
И оставался ночевать.
Я был влюблён в печальный рокот
Деревьев, скованных луной,
В шум поезда неподалеку
И в девушку, само собой.

Босиком па скомканной шинели,
С головой, обритой наголо,
Он сидит. Усы заиндевели,
Брови нависают тяжело.
А глаза уставились без цели
В синеву, в каспийское стекло.
Перед ним в ушастом малахае
Кадырбай с подругою–домброй.
Скупо струны он перебирает
Высохшей коричневой рукой
И следит, как медленно взбегает
Мутный Каспий на песок тугой.