Цитаты на тему «» — страница 179

Мысль о том, что никто не знает реальности, хоть и не нова, но насколько точна! Мы все смотрим на эту реальность через оптический прибор восприятия, находясь в темной комнате своего «я». И какой бы прозрачной ни была линза, искажение присутствует. А мы принимает изображение линзы за реальность и уверены, что это единственная правда…
«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», — написал когда-то апостол Павел. И действительно, кто-то смотрит на реальность через бинокль, а изображение слишком увеличено в ущерб частностям. У другого бинокль в душе перевернулся — и, наоборот, уменьшает реальность . У третьего линзу покрыла копоть, и теперь действительность — в темном налете, без единого светлого пятна. Еще для кого-то она раскрашена в красивый свет . Есть и те, у кого линза была почти хрустальна, играла радугой в преломлении, но оказалась слишком хрупка — и ничего теперь разобрать нельзя, кроме трещин. И, наконец, есть те, у кого в груди — камера-обскура, а реальность не просто искажена, а уменьшена и перевернута. Они смеются в темноте, не понимая трагизма перевернутого мира...

26 числа этого месяца мне исполняется 56 лет, а я все еще не стал взрослым.

Очень важно сохранить в себе детское восприятие мира, и какими бы взрослыми, какими бы богатыми мы ни стали, мы должны жить честно, в гармонии со своим внутренним и неизменно искренним ребёнком.

Если вы злы, то почему умеете творить добро своим детям, а если вы считаетесь добрыми и сердечными, то почему же вы не творите так же добра нашим детям, как и своим?

— Мыши ! Мыши !
— Не надо их бояться. Их надо напугать.
— Правильно . Я слышал, что мыши не любят серьёзной музыки и от этого разбегутся.

Бывает друг, сказал Соломон,
который больше чем брат.
Но прежде, чем встретится в жизни он,
Ты ошибешься стократ.
Девяносто девять узрят в тебе
лишь собственный грех ,
И только сотый рядом с тобою встанет —
один против всех.

Человек , руководствующийся разумом, является более свободным в государстве, где он живет сообразно с общими постановлениями, чем в одиночестве, где он повинуется только самому себе.

Ужасно было принимать участие в этой войне, но ещё ужаснее — не принимать в ней участия. Он не хочет идти на войну убивать. Но можно же пойти на войну спасать людей. А бездеятельно стоять в стороне, когда человечество бьётся в тисках мучительной борьбы, было всё равно что навсегда стать в своих глазах предателем. Это было всё равно что стоять наверху у спуска в шахту, смотреть, как ползёт вниз клеть, переполненная людьми, обречёнными на гибель, и, оставаясь наверху, говорить: «Вы в клетке, братья , а я не войду туда с вами, потому что тот ужас и опасность , на которые вас посылают, не должны были никогда существовать».

Специалист подобен флюсу, полнота его одностороння.

Мой сообразительный мозг сделан из стопроцентного хлопка. Да я просто гений!

В первый год прибытия нашего в Читу посланы были инженерный штаб-офицер с помощниками выстроить огромную тюрьму, по образцу исправительных домов в Америке.

Когда что-то проходит, это уже нельзя удержать. Греки называли это возможностью. Может быть, те возможности , которые мы так отчаянно ищем, в эту самую минуту проходят прямо мимо нас?

Итак, мы установили, что может быть корова без молока... но не может быть молоко... без чего, товарищи?... без коровы! Таким образом, молоко можно считать верным признаком... чего, товарищи?... Правильно ! Коровы!

Мне нравится смотреть в интернете фотографии с телескопа «Хаббл». В них настоящий хаос и идеальная симметрия. В них — Бог .

Он имеет солидный внушительный вид главным образом благодаря сознанию собственной значительности.

В жизни нет ничего заурядного. Мы делаем ее заурядной, но она не такая.

Я же злодей, я ведь никого не спасаю, я не улетаю в закат и мне не достается девушка!

Я живу при ашраме, я учусь миру, трезвости, монотонности, пресности, дисциплине.
Ум воспитывать нужно ровно, как и надрез вести вдоль по трепетной и нагой человечьей глине.
Я хочу уметь принимать свою боль без ужаса, наблюдать ее как один из процессов в теле.
Я надеюсь, что мне однажды достанет мужества отказать ей в ее огромности, власти, цели.

Нет той изюминки, интриги , что тянет за собой вперед; читаешь две страницы книги – и сразу видишь: не попрет; сигналит чуткий, свой, сугубый детектор внутренних пустот; берешь ладонь, целуешь в губы и тут же знаешь: нет, не тот. В пределах моего квартала нет ни одной дороги в рай ; и я устала. Так устала, что хоть ложись да помирай.

— Заткнись, Миша, по Фаберже получишь!