Цитаты на тему «» — страница 3

Убитые тела тела хотят уснуть
В пропахшей одиночеством квартире.
Уснуть. Тем самым неоправданно рискнуть.
Минус четыре.
По наледи ходили босиком.
Их руки до предплечий поостыли.
Любимая « надежда .com».
Минус четыре.
Воспоминания сложу под плинтуса.
Мне бронхи насквозь взглядами косыми,
Как взлетная сырая полоса.
Минус четыре.
Герои «Алых парусов» расстреляны.
Поведайте: за что же их убили?
Теперь как будто все уже потеряно.
Минус четыре.
Их хрупкие скелетики кистей
На глобусы продрогшие ложились
И промерзали сами до костей.
Минус четыре.
Они терзали в судорогах полюсов
Всех, на кого улыбки я крещусь.
Разбейте к черту мой калейдоскоп.
Четыре плюс.

В споре физиков и лириков победили бухгалтеры.

Камнями в спину завсегдатое «ага».
Au revoir, июнь пожмет мне руки .
Я не смогла. Смогла. Смогла. Смогла
Перекричать межреберные стуки.
На завтрак чай , привыкший остывать,
И чье-то сладкобьющееся сердце .
Работа-дом-истерика-кровать,
На ужин твой «привет» со вкусом перца.
Прости, но я, по-моему, сдаюсь.
Ни кнопки /вкл/, ни нужного мне /выкл/.
Холодным чаем в горле остаюсь,
Мой таймер две последние оттикал.
Наивных дур дрожащие глаза
Ведут тебя до самого подъезда.
Натянуты до пальцев рукава,
Висим на нитках бязевых над бездной.
А я уже не плачу, mon ami.
И руки наши больше не срастутся.
Не понимала никогда , увы,
Зачем так глупо люди расстаются.

Одуванчиков жёлтые лужицы,
утонула в них бабочки тень ,
мотыльками пух тополя кружится,
и фонтаном бьёт в небо сирень.
В палисаднике алые всполохи -
распускает тюльпан лепестки,
не грусти, что метели черёмухи
серебрят нам сегодня виски .
Если что-то и было впустую,
не жалей и корить не спеши,
я пушинками лёгкими сдую
все былые печали с души.
А берёзе высокой и гибкой
кружевная накидка к лицу...
ради взмаха ресниц и улыбки
собираю слова , как пыльцу.

Диапазон лиризма весьма широк – от садизма до мазохизма.

В уши иголкам вплетаем чуть видные нити.
Измотаны. Выжжены до однократных нулей.
И плевать, если честно, что ты не со мной, а с ней,
Шагая по ребрам отключенных батарей.
Позже с тобою на «Вы». Не прости, а простите.
Слушай, прокуренный майским не/западным ветром,
Хватит ломать километры забытых вершин.
Навстречу бежать водопаду ночных машин,
Не знаю зачем, но мы, правда , уже спешим
В мечтами твоими/моими затертое гетто.
Число килограммов тоски уже тысяче кратно.
Ты думаешь, ночью стихи не давали мне спать?
Мы просто с тобою привыкли друг в друга стрелять.
И снова в 3:40 с подушки неслышно привстать
И сказать «ну а ты как хотела, дурная?», и лечь обратно.
И все-таки, знаешь, сбегу в это чертово гетто,
Там нету счастливых знакомых и нету тебя.
Там вечно вплетается в волосы снег декабря,
Мне так и сказали – там место таких же, как я.
Там_нету_тебя, опостывшего «кто-то» и «где-то».

По моему спинному мозгу дрожь бегает как тля,
А ты так ласково и нежно убиваешь меня,
Ты убиваешь меня тем, что ты была и вдруг нет ,
Как будто в комнате моей кто-то выключил свет .
Я заправляю себе в вену какую-то муть,
Я разрушен до конца, и я хочу отдохнуть.
Но крутит, словно реверс, память фразу одну:
«Девочка моя, я так тебя...»

Ну да, и что? Мы обнимаемся.
Во мне звенит незримая эстетика .
Самообманом? Нет , не занимаемся.
Нам можно, мы же оба кинестетики.
Ну да, и что? Расклеимся однажды.
Свои блокнотики оставь на память мне.
Тут рыбы задыхаются от жажды
На ледовитом искривленном дне.
Холодными хребтами неприятностей
Ломалось наше малое о пол.
Докажешь мне теорию невероятности?
Ревет новокаиновый укол.
Я «от и до» сотру тебя в мозаику
И вымощу дорогу к поднебесью.
Чтоб суеверия твои растаяли.
Специально. Знаю же, что бесит.
Мы падаем. Скорей хватайте поручни.
Упала полу-насмерть расстоянием
На город удушающая полночь .
Апатия до «No» состояния.
В голодных обмороках падали улыбки
На ямочки целованные щек.
И память в бледно-синих парусинках
Закрыла наше «помнишь» на замок.
Вода мне на груди скрестила руки .
Я ее помню многослезной хваткой.
Два водорода/кислород – мои недуги,
А рыбы дохли от ее нехватки.

Мне напекло ладони лампочкой.
Я поселюсь, пожалуй, в глаз твоих районах.
Былые кадры десять на пятнадцать в рамочках.
Поделим ценное теперь на эшелоны.
А хочешь, на конверт приклеим марочку,
Чтобы дошло письмо кому попало?
Давай еще поделим всех на парочки,
А то страдающим все время мало…
Пожалуй, выбью-ка из рамы стекла…
А то от них еще темнее кажется.
Я высушу тетради твои мокрые,
когда хотя бы фраза свяжется.
Я поселюсь в районе твоих глаз.
Плевать, что это ты двояко слышал…
Прости меня за влюбчивый маразм,
Не обращай внимания на «много лишнего».
Давай из банок бабочек повыпускаем?
Пускай замерзнут на дорогах марта…
Я не жалею их. А помнишь Герду с Каем?
Холодный мальчик тоже долго плакал.
Но все закончилось, сложилось слово «вечность».
Не дай другим надежду искалечить,
Ладно? Не слушай стук в остатках памяти.
Считай щелчки под поступью по наледи.
Быстрей… Давленье выстрелит под дых.
Не надоело жить в тени среди чужих?
Верни надежду. Вернись, вернись, его Величество.
Включите свет . Врубите электричество .
Я так скучаю по твоим рукам,
Ищу в толпе ту пару рук средь миллионов.
Скучаю по октябрьским звонкам.
Я поселюсь, пожалуй, в глаз твоих районах…

Прости меня. Только не вслух.
Мой голос морально простужен.
Так многое в пульсе грохочет.
И с каждым движением хуже.
Ты мне очень-очень
Не скажу это вслух, извини.
Я просто боюсь переломов
Страниц моего дневника.
Словесных разгромов.
Венозных разломов.
И всё по вторичному кругу.
Всё проклято? Кто постарался?
У мира дурная привычка –
Под тяжестью слов/слез ломался,
Догорал_до_тла. Разбивался.
Плюс двадцать один по Цельсию.
Я мерзну по чьей-нибудь воле.
Меня твои слова переламывают.
Пополам делят числа до боли,
А раньше – их десятые доли.

Ну, вот и всё только сахарный дождь
Солит грязные лужи любви .
Ну, вот и всё ты сегодня уйдёшь...
Я прошу тебя, не уходи.
Ну, вот и всё в октябре моих слёз
Ты растаяла холодом дня.
Ну, вот и всё листья жёлтых берёз,
Извиняясь хоронят меня.
Розовый снег лезет чёрным углём
Из открытых невидящих глаз.
Ветер скулит за разбитым окном,
Вспоминая далеко о нас.
Кто-то свернул солнце в тусклый клубок,
И забросил в грязь облаков.
Ну, вот и всё я бы больше не смог
Написать бессмысленный слог...

Ты взглядами ломаешь мои спички.
Ты взглядами ломаешь мои стены .
Я и моя душа-анорексичка
Друг друга убиваем постепенно.
Друг перед другом корчимся от злости,
И ты не представляешь, как достало…
Да мне твоим «до встречи» рубит кости ,
И «больно мне» попсой какой-то стало.
Да мне не больно – мне до судорог тоскливо,
И понедельники нутро секут до крови.
Полмира в ожидании прилива.
Нас спишут на массовочные роли .
Мне так сказали: «Кем-то ты больная».
При этом ни намека на лекарство.
Внутри саднит истерика чужая.
Память , ну здравствуй.

Звёзды сыпались на плечи, это наш последний вечер ,
Я как листья опадая, я в твоём огне сгораю.

Горло болит: погода
Или кто-то полгода
Не мог докричаться?
Звони. Погуляем вдвоем
Под Одним /с половиной/ зонтом.
Чтобы не расставаться.

Лирическая поэзия — ничто , в сравнении с жизненной прозой!

Когда опускается, как вуаль, темнота,
Теряется в желаньях душа .
Закат для меня — восторг наслаждения,
Пью залпом я чёрные страсти мгновенья.
Wenn es dunkel wird
Die Seele sich in Lust verirrt
Der Sonne Tod ist mir Vergnügen
Schluck das Schwarz in tiefen Zügen.

Будем кидаться часами из окон домов.
Время летит по спокойной пространственной глади.
Всё, к сожалению, было уж слишком давно.
Объясни мне еще один раз: как это – ради?
Будем кричать невпопад под мелодии струн,
Рвущихся с каждым иным шевелением пальцев.
Вечер в высокие туфли полмира обул,
А кто-то под нос себе дома гудит «не сломаться».
Выключим солнце . Я тут тебя глажу сквозь строчки,
Кто-то бежит по асфальту дистанции улиц.
А я продолжаю стоять на нелепых «носочках».
Дети в потушенных окнах, наверно, заснули.
Скоро часы протрезвеют от пьяного вечера,
Чертов послушный будильник в 5:40 разбудит.
И под подушкой останутся скорые сонные встречи.
Знала, что так и будет. Знала, что так и б_у_д_е_т.
Серые будни скрипят под и между костей.
— Будьте добры Ваше имя , фамилию, отчество…
От недосыпа теряешься средь новостей.
— Никакая и имя — Никто. Одиночество .
Тихо бормочешь толпе в полусонной истерике.
Нас потеряли среди непрозрачного воздуха.
Помнишь, недавно с тобою смотрели по телеку:
«Вам друг от друга положено пару дней отдыха».
Лучше устану смертельно, до боли и жжения.
Помни, я все еще глажу тебя через строчки,
Не позволяя часам никакого движения
От стрелки до стрелки. От неба до нас и от точки до точки.

Быть может, кто-нибудь сейчас не спит,
Гоняя мыслей стройные полки.
Быть может, кто-нибудь сейчас молчит
Да громко так… ломая потолки.
Зачем смыкать губами свою душу?
Она жива. Ей нужен кислород.
Ты никого, наивная, не слушай.
Стал равнодушен странственный народ .
Ты никого, наивная не слушай.
Пусть кровь и дальше хлещет под давленьем,
Которое закладывает уши.
Пусть я сольюсь с твоим сердцебиеньем.
Бессонница накормит тишиною,
Кругом полуразбитые игрушки .
А мысли , как и прежде, ходят строем
По неостывшим площадям подушки.

улыбаемся скобками, туго выгнутыми наружу.
Осень рядом, и птицы глотают лужи,
А я глотками короткими пью «фервекс»,
Сдыхая под одеялом. Ты помнишь, Лекс,
Как ты говорила, что хватит порой вполне
Себя захотеть ощущать не на самом дне,
А выше людей, крыш и спящих рек –
ЗАХОТЕТЬ ощущать себя, знаешь, счастливей всех.
Я по письмам помню, как пахнут твои духи .
Ты мне присылала какие-нибудь стихи ,
Ты мне ручки меж пальцев ставишь, крича: «Пиши
Обо всем, что в осадке твоей нелюдской души!»
И пускай мы пока на концах однополых трасс.
Говоришь мне: «Оставь его», а я снова пас.
При тебе я, знаешь, как без оков.
Помню: ты в «нирване» от пауков.
Мне глаза дробят эти 0:03.
Твое имя там – у меня внутри.

Он мне покажет на часы , часы покажут время ,
Время , как известно, покажет до*уя чего.