Цитаты на тему «» — страница 105

Когда я делаю добро , я чувствую себя хорошо . Когда я поступаю плохо , я чувствую себя плохо. Вот моя религия.

Замысел , как и всякий плод, должен созреть.

... Мир меняется, и меняется быстро... Женщины стали иными. Большинство не отвечает уже идеалу вечно женственного. Они курят, вступают в прения в общественных местах, участвуют в политической борьбе и обязательно стригут волосы . Они с одинаковым успехом дают человеку в ухо и разражаются слезами. Плачут вообще меньше прежнего, а борются больше, и слёзы у них зачастую являются не столько проявлением слабости, сколько дипломатическим приёмом.

В каждом из нас таится огромный клубок мыслей, которые распутать не в силах даже мы, не говоря о других.

Люди делятся на две половины. Одни, войдя в комнату, восклицают: «О, кого я вижу!»; другие: «А вот и я!»

Правда как яд. Ее сложно выпить. А ложь проглотить легко.

Близость взаимного смущения, когда оба чувствуют, что небезразличны друг другу, однажды возникнув, не исчезает бесследно. Разговоры о погоде и на другие светские темы кажется пустым притворством, и неловкость не проходит, если только не признать в ней откровенно взаимное увлечение , которое, конечно, вовсе не обязательно должно быть глубоким и серьезным.

Вежливость . Вот еще одна любимая добродетель убогих, если у таковых вообще могут быть добродетели. <...>
Честолюбивого человека , выбравшего себе цель и имеющего силы для её достижения , не должно заботить то, что думают о нём окружающие.

Такова была моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло ; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства , боясь насмешки , я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние , которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние , прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины.

Как любил говорить Шерлок Холмс? Если исключить невозможное , тогда то, что останется, будет ответом, каким бы невероятным он ни казался. Вот только как поступить, если невозможное исключить совсем не получается?

В жизни его то и дело отчитывали и опускали: дома — сильная и любящая, но строгая мама, в школе — учителя , в армии — начальники, в офисе — почти все. Годы запугивания задавили его душу: там, где должно было расцветать мужество , осталась какая-то каша.

Многие люди думают, будто они мыслят, тогда как на самом деле они всего лишь расставляют старые предрассудки в новом порядке.

— Значит сегодня, Али-Баба, гости придут?
— И! Так же завтра !
— Плов съедят, выпьют чай и песни споют?
— И! Так же завтра !
— Лишь для любви и веселья люди живут...
— Мудрости этой, я отдал вчерашний мой труд .
— А как же завтра ?
— И на завтра , и на после завтра , установил Али-Баба порядок дня. Уходил он в горы за дровами, на базаре утром приветствовал меня. Так бы и жил, дом его трудом, без нужды и зависти. Если бы не страшный случай .

Тик-так, не бросай меня наедине с моими капризами!

Это был твой день рождения, ты сказал, что не хочешь его отмечать, но я настояла на том, что хотя бы угощу тебя твоим любимым мороженым, ты это помнишь? Когда я вернулась назад, купив шоколадное, ты спросил меня, с чего я взяла, что оно твое любимое. Я так растерялась — всегда, когда мы покупали вместе мороженое, ты выбирал его — но ты сказал, что твое любимое «роки-роут», а шоколадное всегда выбирал потому, что оно мое любимое. Ты смотрел на меня так нежно, Нейтон, и тогда я поняла впервые, что ты никогда ничего не делал только для себя, ты всегда все делал ради меня. Это было так странно, что мы еще столько должны узнать друг о друге. И с тех пор я знаю, какой ты чудесный, скромный, самоотверженный и сильный человек ... Я не могу поверить, что больше никогда не увижу тебя, что я больше не узнаю о тебе ничего нового, не удивлюсь твоей самоотверженности, не почувствую твою любовь , твои теплые руки снова...

Мое чудовище нашло меня, и теперь мой черед ее искать.

Работа в полиции выматывает всех без исключения – кого-то раньше, кого-то позже. Со временем чернота, с которой приходится иметь дело, неизбежно проникает внутрь человека .

Бог Ветхого завета – это Бог силы . Бог Нового завета является также и Богом любви ; но Бог теологов от Аристотеля до Кальвина – это Бог , чья притягательная сила в интеллектуальности: его существование разрешает некоторые загадки , которые иначе создали бы спорные вопросы в понимании Вселенной.

Между моими родителями была значительная разница в возрасте, но это обстоятельство, казалось, еще прочнее скрепляло их нежный союз .

Осень всегда была самым странным временем в моей жизни . Совершенно непонятное время , я бы даже назвал это безвременьем – когда мы теряем себя и снова находим. Осень коварна. Она превращает нас в отвратительных безвольных хлюпиков, наслаждающихся угасанием природы, вдыхающих запах сырой земли и перепрелых листьев, или, что ещё хуже, пишущих стихи об этом. Однажды в сентябре я сам чуть не начал писать стихи . Спасибо моему журналистскому чутью – я сразу понял, что получилась полная чушь , и вовремя прекратил это гиблое дело. Ненавижу осень за то, что она размягчает нас до розовых соплей. И ровно за это же я люблю её.