Цитаты на тему «» — страница 4

Под этой всеобъемлемостью кроется пустота , отсутствие симпатии ко всему! А избрать скромную, трудовую тропинку и идти по ней, прорывать глубокую колею — это скучно, незаметно; там всезнание не поможет и пыль в глаза пустить некому.

Может быть, от этого сознания бесполезной силы в себе Тарантьев был груб в обращении, недоброжелателен, постоянно сердит и бранчив.

Дружба вьёт гнездо не в нервах, не в крови, а в голове, в сознании.

Странно подействовало ученье на Илью Ильича: у него между наукой и жизнью лежала целая бездна , которой он не пытался перейти. Жизнь у него была сама по себе, а наука сама по себе.
Он учился всем существующим и давно не существующим правам, прошел курс и практического судопроизводства, а когда, по случаю какой-то покражи в доме, понадобилось написать бумагу в полицию, он взял лист бумаги, перо, думал, думал, да и послал за писарем.

Письмо вышло длинно, как все любовные письма: любовники страх как болтливы.

Верьте же мне... как я вам верю, и не сомневайтесь, не тревожьте пустыми сомнениями этого счастья, а то оно улетит. Что я раз назвала своим, того уже не отдам назад, разве отнимут.

Но ты, в поре надежд и силы ,
Ты можешь горе позабыть,
И много, много до могилы
Прекрасных опытов прожить,
Объятья снова отворятся,
И снова в них падут друзья ,
Мечты сильнее разгорятся,
Живее вспыхнет жизнь твоя...

Любовь — претрудная школа жизни !

Хитрость близорука: хорошо видит только под носом, а не вдаль и оттого часто сама попадается в ту же ловушку, которую расставила другим.

Хитрость — всё равно что мелкая монета, на которую не купишь многого. Как мелкой монетой можно прожить час, два, так хитростью можно там прикрыть что-нибудь, тут обмануть, переиначить, а её не хватит обозреть далёкий горизонт, свести начало и конец крупного, главного события .

Разбери-ка, как любовь создана, и сам увидишь, что она не вечна! Живость, пылкость и лихорадочность этого чувства не дают ему быть продолжительным. Любовники-супруги живут всю жизнь вместе — правда ! да разве любят всю жизнь друг друга ? будто их всегда связывает первоначальная любовь ?

Дружба утонула в любви .

Он полагал, что чиновники одного места составляли между собой дружную, тесную семью, неусыпно пекущуюся о взаимном спокойствии и удовольствиях, что посещение присутственного места отнюдь не есть обязательная привычка, которой надо придерживаться ежедневно, и что слякоть, жара или просто нерасположение всегда будут служить достаточными и законными предлогами к нехождению в должность.
Но как огорчился он, когда увидел, что надобно быть по крайней мире землетрясению, чтоб не прийти здоровому чиновнику на службу, а землетрясений, как на грех , в Петербурге не бывает; наводнение, конечно, могло бы тоже служить преградой, но и то редко бывает.

Вот когда заиграют все силы в вашем организме, когда заиграет жизнь вокруг вас, и вы увидите то, на что закрыты у вас глаза теперь, услышите, чего не слыхать вам: заиграет музыка нерв, услышите шум сфер, будете прислушиваться к росту травы. Погодите, не торопитесь, придет само!

Любить можно мать , отца, няньку, даже собачонку: всё это покрывается общим собирательным понятием «люблю».

Порядочный человек не сомневается в искренности клятвы.

Есть такие люди , в которых, как ни бейся, не возбудишь никак духа вражды, мщения и т. п. Что ни делай с ними, они всё ласкаются. Впрочем, надо отдать им справедливость , что и любовь их, если разделить её на градусы, до степени жара никогда не доходит. Хотя про таких людей говорят, что они любят всех и потому добры, а в сущности они никого не любят и добры потому только, что не злы.

... Легче перенесть, когда вообразишь неприятность вдвое больше, нежели она есть.

— Человек создан сам устраивать себя и даже менять свою природу, а он отрастил брюхо да и думает, что природа послала ему эту ношу! У тебя были крылья , да ты отвязал их.
— Где они, крылья-то? — уныло говорил Обломов. — Я ничего не умею...
— То есть не хочешь уметь, — перебил Штольц. — Нет человека , который бы не умел чего-нибудь, ей-богу нет!

Он по необходимости сидел в классе прямо, слушал, что говорили учителя , потому что другого ничего делать было нельзя, и с трудом, с потом, со вздохами выучивал задаваемые ему уроки. Всё это вообще считал он за наказание , ниспосланное небом за наши грехи.