Цитаты на тему «» — страница 10

От этого Терека в поэтах истерика .

На сердце тело надето,
на тело — рубаха.
Но и этого мало!

Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!

Хотите -
буду от мяса бешеный
— и, как небо , меняя тона —
хотите -
буду безукоризненно нежный,
не мужчина, а — облако в штанах!

Смотрю:
вот это -
тропики.
всю жизнь
вдыхаю наново я.
А поезд
прет торопкий
сквозь пальмы.
сквозь банановые.
А птички в этой печке
красивей всякой меры.
По смыслу -
воробейчики,
а видом -
шантеклеры.

Тихо до жути.
Хоть ухо выколи.
Но уши слушали.
Уши привыкли.

В раздетом бесстыдстве,
в боящейся дрожи ли,
но дай твоих губ неисцветшую прелесть:
я с сердцем ни разу до мая не дожили,
а в прожитой жизни
лишь сотый апрель есть.

Василий Васильевич Катанян:
У молодого Маяковского не было своей бритвы, и он часто одалживал ее у соседей. Соседи были молодые люди , а у них была мама. Маме это надоело, и однажды, когда Маяковский опять постучался за бритвой, она многозначительно ему отказала:
— Бритва занята. И до-о-олго будет занята.
— Понимаю... — так же многозначительно ответил Маяковский. — Слона бреете...

Я спокоен, вежлив, сдержан тоже,
Характер — как из кости слоновой точен,
А этому взял бы да и дал по роже:
Не нравится он мне очень.

Уже сумасшествие .
Ничего не будет.
Ночь придёт,
перекусит
и съест.

Сильным средством лечиться надо,
наружу говор скрытненький!
Примите против внутренних неполадок
Внутреннее лекарство самокритики.

Что поэзия?!
Пустяк.
Шутка .
А мне от этих шуточек жутко.

Юрий Карлович Олеша:
Едим раков. Когда снимаешь с них их покрытие, то и дело укалываешься, и Маяковский говорит метрдотелю:
— Хоть бы вы им маникюр сделали, что ли.

Ешь ананасы и рябчиков жуй!!!
День твой последний приходит, буржуй.

Я любил.
Не стоит в старом рыться.

Этот вечер решал —
не в любовники выйти ль нам? —
темно,
никто не увидит нас.
Я наклонился действительно,
и действительно
я,
наклонясь,
сказал ей,
как добрый родитель:
«Страсти крут обрыв —
будьте добры,
отойдите.
Отойдите,
будьте добры».

Вошёл к парикмахеру, сказал — спокойный:
«Будьте добры́, причешите мне уши».
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный.

Земля !
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай оболью я впалые груди болот.

И Бог заплачет над моею книжкой!
Не слова — судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

Но пока доллар всех поэм родовей. Обирая, лапя, хапая, выступает, порфирой надев Бродвей, капитал — его препохабие.