Цитаты на тему «» — страница 55

Одна жизнь исчезает с земли, а все другие продолжаются. Нет на свете ничего обычнее смерти.

В твоих уставших глазах наш мир давно стал чужим.

Радикалам кажется, что они строят в России что-то вроде Швеции — а построят опять Колыму.

Несчастлив, кто любя, любим не может быть.
Несчастнее его — кто, не любя, томится,
Но всех несчастней тот, кто к счастью не стремится,
Кто больше никогда не в силах полюбить.

Война не чтит героев,
Она лишь жаждет славы.
Плодя калек, изгоев,
В веках снискала лавры.

Я не можу їсти,
Я не хочу пити.
Я таки не знаю,
Як з тобою жити,
Як без тебе жити...
Я не могу есть,
Я не хочу пить.
Я же не знаю,
Как с тобой жить ,
Как без тебя жить ...

…Заглянуть на тот свет , чтоб вернуться на этот свет
И сказать: о нет .
Всё действительно так, как думает меньшинство:
Ничего, совсем ничего.
Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов -
Никаких следов:
Пустота пустот до скончанья лет,
И отсюда бред ,
Безнадежный отчет ниоткуда и ни о ком
Костенеющим языком.
Опадают последние отблески, лепестки,
Исчезает видеоряд.
И поэтому надо вести себя по-людски,
По-людски, тебе говорят.
То есть терпеть, как приличествует мужчине,
Перемигиваться, подшучивать над каргой,
Всё как обычно, но не по той причине,
А по другой.

Когда холодная война была в полном разгаре и Советский Союз сохранял дееспособность, люди по всему миру могли выбирать (хотя бы теоретически), какую идеологию они хотят себе «купить»: существовало два полюса и богатое пространство возможностей между ними. Это означало, что капитализму приходилось бороться за потребителей, искать нужные стимулы и выпускать хорошую продукцию. <...> Когда Ельцин распустил Советский Союз , то «заряженное ружье», из–за которого возник первоначальный план, перестало представлять опасность . И в новых условиях капитализм внезапно получил свободу обрести свою самую дикую форму, и не только в России, но и по всему миру. <...> И в этом состояла подлинная трагедия обещаний, данных народам Польши и России, что, пройдя курс шоковой терапии, они внезапно очнутся в «нормальной европейской стране». Эти нормальные европейские страны (с мощной системой социальной защиты и охраны труда, с сильными профсоюзами и общественной системой здравоохранения) возникли в результате компромисса между коммунизмом и капитализмом. Теперь же нужда в компромиссах отпала, и все эти смягчающие капитализм социальные меры оказались под угрозой в Западной Европе, как они стояли под угрозой в Канаде, Австралии и США . Эти меры никто не собирался вводить в России, во всяком случае — за счет западных фондов. По своей сути такое освобождение от всех ограничений и есть экономика чикагской школы (которую также называют неолиберализмом, а в США — неоконсерватизмом): это не какое то новое изобретение, но капитализм , лишенный кейнсианских атрибутов, капитализм в монополистической стадии, система , которая сама себя освободила, — и теперь ей не нужно бороться за потребителей, она вправе быть антисоциальной, антидемократической и хамской, если того пожелает.

Я настолько сильно в тебя влюблен, что боюсь прикасаться к тебе.

Желанный берег… Странная река –
Там жизнь , как оказалось, коротка,
Там жизнь, как оказалось, так длинна,
Там жизнь, как оказалось, без конца,
Там жизнь, как оказалось, просто сон…

Кто первый споткнулся? Трудно определить. Но теперь они оба будут хранить гордое молчание о том, что бесконечно несчастливы и лгать кому-то рядом о том, что канувшее в небытие супружество – ошибка. Они будут жить , как все: обыкновенно-обыденно-праздно… Они больше никогда не встретятся — обезопасят себя от свиданий с прошлым.

В далёком краю
Ухожу во глубины
Бездонной реки,
Не обняв напоследок
Любимой супруги стан.

Мне шестьдесят. И вот она — младенец.
К ней в колыбели жмется дифтерит,
И сверстников моих и современниц
Кружок последний на неё глядит.
Поднять её, зажать её в ладони,
От старости холодные, как лед:
Быть может, ужас , за душой в погоне,
Как жар, хоть на полградуса спадёт?
Но нет: хрипит!... Стою бессильным дедом:
Как ей помочь? Как вдунуть воздух в грудь ?
А Чёрный Ветер , страшен и неведом,
Уже летит в ней искорку задуть...

Черт побери, сколько, оказывается, боли может таить молчание . Но терпение , не все еще потеряно: камни не испытывают боли — почему бы и мне не стать камнем?

Твоя мать ушла еще до того, как меня отправили на фронт. И я был глупцом. Я ведь не понимал этого, пока не вернулся. Такова жизнь , Давид. Рано или поздно мы теряем всех и вся.

Я хочу прикоснуться к тебе... Взять за руку и нежно, осторожно обнять... Но между нами препятствие, которое так просто не преодолеть.

— Чарльз?
— Дружище, привет. Я тебе очень сочувствую. Я ощущаю твою боль ... и твою утрату.
— Неужели ты думаешь, что знаешь, что я чувствую? Ты не туда смотришь...
— То, что с ними случилось, жуткая ошибка, но вернись к нам — я могу помочь тебе.
— Помочь мне?
— Подумай о жене, о дочери... чего бы они хотели...
— Они хотели жить ! Я пытался поступать по-твоему, Чарльз. Я пытался быть таким же, как они. Жить , как они. Но это всегда заканчивалось одинаково — у меня отбирали всё. Теперь мы заберём у них всё.

Что б из религии
властями предержащими ни делалось,
однако, всякий раз
при этом будет, не иначе,
получаться тот же пресловутый
«опиум для масс».

Оторвите от сердца аорту, —
Сердце можно давно заменять.
Не послать ли тоску мою к чёрту...
Оторвите меня от меня!

Только бы не оборвалась верёвка. А то недовеситься — гадость , правда ?