Цитаты на тему «» — страница 221

Когда я сюда поступил, мои родители первый раз в жизни сказали, что гордятся мной.

Красавица стала со временем привыкать к чудовищу. Начала переживать за него, когда он приходил домой поздно. У чудовища тоже было большое горе ... Потому что ему надоело смотреть на зверя, которого он видел каждый раз, когда смотрел в зеркало . И чудовищу было интересно, влюбится ли эта красивая девушка в зверя?
Влюбится ли в него?..

Мы целовались в Большом парке и потом на набережной под белыми статуями, и я провожал её домой, и мы долго ещё целовались в парадном, и по лестнице всё время почему-то ходили люди , хотя было уже поздно. И она очень боялась, что вдруг пройдет мимо ее мама и спросит: «А что ты здесь делаешь, Валя, и кто этот молодой человек ?» Это было летом, в белые ночи. <...> Тогда казалось, что это самое главное, что это будет всегда — и зимой, и летом, и на набережной под белыми статуями, и в Большом парке, и в театре, где она была очень красивая в чёрном платье с белым воротником и всё время толкала меня в бок, чтобы я не хохотал слишком громко. Но однажды она не пришла, как мы договорились, и я по видеофону условился снова, и она опять не пришла и перестала писать мне письма , когда я вернулся в Школу. Я всё не верил и писал длинные письма , очень глупые, но тогда я ещё не знал, что они глупые.

— Но я и не думал, что мужчина на службе должен думать о женитьбе.
— На фрегате в военное время нет места женщине. А долгая разлука — тяжёлое испытание для обоих.
— Это правда . Нет ничего хуже разлуки.

— Это может спасти тебя... или убить.
— Судя по вашим лицам, я все равно умру.

— Вообще-то я зову её Чуней, но по пачпорту она — Жозефина
(родители её — Лайма Даксхунд и Тауро Браун из Зеленого Города),
поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,
зачем ты нассала в прихожей, и как это всё называется?
... Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы
меня уже сильно достали — я чувствую себя исчервлённым.
Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной
в зелёном заснеженном городе, медленном как снеготаянье.
А когда настоящая смерть , как ветер , за ней придет,
и на большую просушку возьмет — как маленькую игрушку:
глупое тельце её, прохладные длинные уши,
трусливое сердце и голый горячий живот -
тогда — я лягу спать (впервые не с тобой)
и вдруг приснится мне: пустынная дорога ,
собачий лай и одинокий вой -
и хитрая большая морда бога,
как сенбернар, склонится надо мной.

Самый простой выход — и самый идиотский. Особенно если там и в самом деле ничего нет . Ведь в действительности человек пытается избавиться от проблем, которые он не в силах решить, а не от жизни . Надеется, что шагнёт за край — и обретёт свободу от всех и вся, выказав великое мужество .
Но это трусость .

В сетке дорог разбитых, в травах примятых, на сплошь израненной земле в воронках от снарядов,
В росой залитом перелеске под канонадами, навеки лег тяжелый след безымянного солдата.

— Довести начатое до конца — уже победа , — говорю я. — Но никто никогда не говорит, что, достигнув конца, придется повернуть и отправиться домой.

Я хотел покоя, а не скуки.
Я хотел любви , а не привычки .
Почему же разомкнулись руки
И огонь ушёл из жизни личной?
Я хотел работы, а не рабства.
Я хотел бы странствий — не скитаний.
Я хотел самим собой остаться.
А теперь вот нет уже желаний.

... тот, кто все утратил, безучастно
Лежит, как разоренная страна ,
Чья нагота лишь Господу видна
И чья печаль , как смерть сама, безгласна.

Я жил в тумане отупляющей тоски и, чтобы побороть ее, старался как можно больше работать.

Меня не веселит ничто в тебе. Природа:
Ни хлебные поля, ни отзвук золотой
Пастушеских рогов, ни утренней порой
Заря , ни красота печального захода.
Смешно искусство мне, и Человек , и ода,
И песенка, и храм, и башни вековой
Стремленье гордое в небесный свод пустой.
Что мне добро и зло , и рабство , и свобода !

Спустя много лет я открою блокнот с исчерканными страницами,
и из него рекой прольётся всё то, что я чувствовала к тебе.
Здесь живут мои не улетевшие на волю нежные птицы –
всё то, что не было принято, не было угодно судьбе.
Спустя много лет уже не надо будет смиренно казаться
просто другом. Бессмысленно станет увиливать, прятать чувство спешить.
А любить – это по-прежнему будет значить касаться
пальцами – тела, строками – родной, вдохновлённой души.
Ну, а пока блокноты в столе, а у нас в перспективе – годы .
Много напишется. Много ещё наколдуется нежных птиц.
И наблюдает за нами, пока несбывшимися, с небосвода
Бог и огромный круг любимых и любящих лиц.

Мама у меня настоящая Пианистка. Безымянная девочка. Актриса. Мама у меня тоже Королева, только царства Призрачных мам, гуляющих под окнами, когда совсем никого нет . Помещающихся лишь в малюсенькой коробке из-под обуви. Или в чьих-то глазах, вечно-плачущих. Королева Призрачных мам, пустых, как зимний морозный воздух , но тёплых, как тающий снег .
Забытых своими детьми.

Закрылась.
Грохот закрывающейся двери эхом разошелся по высоким сводам, доселе наполненного солнечным светом, замка.
В полумраке постепенно сгущался туман , огибая препятствия , он тянулся к постаменту с пульсирующим энергией сердцем, обжигая его ледяным прикосновением.
Сердцебиение замедлилось, мир вокруг застыл на мгновение, сокровище посреди зала задрожало, движимое изнутри странной силой, несущей разрушение и дисбаланс.
Громкий стон сорвался с розоватых губ девушки , испытавшей невыносимую боль в области груди.
Она закрылась.
Но слишком поздно.

Война меняла их. Война формировала, потому что застала в возрасте складывания характера, взгляда на жизнь . Война заставляла их многое увидеть, многое из того, что лучше бы человеку вообще не видеть, тем более женщине. Война заставляла о многом подумать. О добре и зле, например. О жизни и смерти. О тех вопросах, на которые человек научается отвечать в какой-то мере, прожив жизнь . А они только начинали жить . И уже должны были отвечать на эти вопросы…

... Скоро придет весна , которая свела меня с тобой... скоро придет весна без тебя.

We're leaving together ,
But still it's farewell ,
And maybe we'll come back
To Earth , who can tell?
I guess there is no one to blame,
We're leaving ground (leaving ground),
Will things ever be the same again?

Преданность не всесильна.