Цитаты на тему «» — страница 3

Когда революция побудила его, он решил, что сбывается его вековой сон о жизни особняком, об анархическом хуторском существовании трудами рук своих, без зависимости и обязательств кому бы то ни было. А он из тисков старой, свергнутой государственности попал под еще более тяжкий пресс нового революционного сверхгосударства.

Она сама была в тягость себе. Ей хотелось бежать куда глаза глядят от себя самой.

О, как хочется иногда из бездарно-возвышенного, беспросветного человеческого словоговорения в кажущееся безмолвие природы, в каторжное беззвучие долгого, упорного труда, в бессловесность крепкого сна, истинной музыки и немеющего от полноты души тихого сердечного прикосновения!

Когда мысли и без того путаются, ты ляпнешь что-нибудь такое, что только вылупишь глаза .

Тоня, этот старинный товарищ, эта понятная, не требующая объяснений очевидность , оказалась самым недосягаемым и сложным из всего, что мог себе представить Юра, оказалась женщиной.

Но давай и безумствовать, сердце мое, если ничего, кроме безумства, нам не осталось.

Спор нельзя решать железом
Вложи свой меч на место , человек .

Как будто бы железом,
Обмокнутым в сурьму,
Тебя вели нарезом
По сердцу моему...

Война была искусственным перерывом жизни , точно существование можно на время отсрочить (какая бессмыслица!)

Он не оценил материнского чувства , которое она всю жизнь подмешивает в свою нежность к нему, и не догадывается, что такая любовь больше обыкновенной женской.

— Чего же вы, собственно, хотите?
— Чистой любви .
— Такого, извините, у меня для вас нет .

Все бытовое опрокинуто и разрушено. Осталась одна небытовая, неприложенная сила голой, до нитки обобранной душевности, для которой ничего не изменилось, потому что она во все времена зябла, дрожала и тянулась к ближайшей рядом, такой же обнаженной и одинокой.

... У него было дворянское чувство равенства со всем живущим.

— А мы быстро едем?
— Быстро... А может быть, мы стоим, а мир несется мимо нас...

Как хорошо на свете! Но почему от этого всегда так больно?

— Это ужасно, — начал в виду их собственной деревни Юрий Андреевич. — Ты едва ли представляешь себе, какую чашу страданий испило в эту войну несчастное еврейское население. Ее ведут как раз в черте его вынужденной оседлости. И за изведанное, за перенесенные страдания , поборы и разорение ему еще вдобавок платят погромами, издевательствами и обвинением в том, что у этих людей недостаточно патриотизма. А откуда быть ему, когда у врага они пользуются всеми правами, а у нас подвергаются одним гонениям. Противоречива самая ненависть к ним, ее основа. Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и скученность, их слабость и неспособность отражать удары. Непонятно. Тут что-то роковое.

Но как ни велика была его тяга к искусству и истории , Юра не затруднялся выбором поприща. Он считал, что искусство не годится в призвание в том же самом смысле, как не может быть профессией прирожденная веселость или склонность к меланхолии. Он интересовался физикой, естествознанием и находил, что в практической жизни надо заниматься чем-нибудь общеполезным. Вот он и пошел по медицине.

— Ей не хочется нравиться, — думал он, — быть красивой, пленяющей. Она презирает эту сторону женской сущности и как бы казнит себя за то, что так хороша. И эта гордая враждебность к себе удесятеряет ее неотразимость.

Счастье обособленное не есть счастье .

Я без ума, без памяти, без конца люблю тебя.