Цитаты на тему «» — страница 9

Где теперь он?
Что в плену с ним сталось?
Может быть, распилен на куски? Увезен?..
И не глухая жалость —
Злоба нам сжимала кулаки.
Пробил час наш. Мы пришли с боями.
Смял врага неудержимый вал.
В парке нас, где бушевало пламя ,
Встретил опустевший пьедестал.
Но легенд светлей иные были!
Словно клад бесценный в глубь земли,
Руки друга памятник зарыли
И от поруганья сберегли.

Странно судьба распоряжается с людьми: она не может дать им полного счастия и всегда вставит в жизнь человеческую какую-нибудь вечную колючку, которая имеет назначение отравлять собою источник человеческих радостей.

— Вот артисты ! — так прямо и говорил про нас дед Салимон. А он знал толк в этом деле. Он когда-то, когда служил в армии, играл в духовом оркестре. На самой большой трубе, которая называется бас-геликон. Она и сейчас лежит у него на чердаке, похожая на великанскую улитку. На праздники , когда дед Салимон выпьет «по третьей», он иногда даёт концерт — бубукает в свою трубу. Старые бабы говорят, что это очень похоже на архангельский глас, и крестятся. Самый большой успех игра деда имеет у наших сельских собак. Они увлечённо лают до самой ночи. Нет , раз дед Салимон сказал, что мы артисты — никаких сомнений не было.

Не отдавай в забаву суесловью
Шесть этих букв, хотя к ним мир привык.
Они — огонь . «Любовь» рифмует с «Кровью»
Приметливый и мудрый наш язык .
«Любовь» и «Кровь». Покуда сердце бьется
И гонит в теле крови теплоту,
Ты словно пьешь из вечного колодца,
Преобразив в действительность мечту.

Он очнулся. День идет к закату.
Город скрыт за рощею олив.
Бедный парус натянул заплату,
Розовый морщинится залив.
Тополя бормочут, засыпая,
И сидит на стынущем песке
Тонкая царевна Навзикая
С позабытой ракушкой в руке.

Осень над парком тенистым… Ложится
Золото клёнов на воды пруда.
Кружатся листья… Умолкнули птицы ...
В похолодевшее небо глядится
Астра, лучистая астра – звезда .
Астру с прямыми её лепестками
С древних времен называли “звездой”.
Так бы её вы назвали и сами.
В ней лепестки разбежались лучами
От сердцевинки совсем золотой.

У вторых и третьих лиц гораздо больше свободы маневра, чем у первых.

Любовь , любовь — загадочное слово,
Кто мог бы до конца тебя понять?
Всегда во всем старо ты или ново,
Томленье духа ты иль благодать?
Невозвратимая себя утрата
Или обогащенье без конца?
Горячий день , какому нет заката,
Иль ночь , опустошившая сердца?
А может быть, ты лишь напоминанье
О том, что всех нас неизбежно ждет:
С природою, с беспамятством слиянье
И вечный мировой круговорот?

Перо задержалось на рифме к «свободе»,
И слышит он, руки на стол уронив,
Что вот оно, близко, растет половодье
На вольном просторе разбуженных нив...
Иссохшим в подушках под бременем муки
Ты, муза , России его передашь.
Крамской нарисует прозрачные руки
И плотно прижатый к губам карандаш.
А слава пошлет похоронные ленты,
Венки катафалка, нежданный покой
Да песню, которую хором студенты
Подхватят над Волгой в глуши костромской.

Зрители !... Ох, зрители ! Гром на вашу голову! Ещё совсем недавно были такие милые, такие близкие хорошие люди , которые всегда могли помочь, посочувствовать, поддержать. Николай Иванович, дед Варава, дед Салимон, заведующий клубом Андрей Кекало, тётя Анна, баба Маруся, Гриша Чучеренко, папа, мама. Они за тебя в огонь и в воду — куда хочешь!
А теперь... Даже родная мама теперь не мама, а зритель.

Что жизнь — не глоток ли остывшего чая,
Простуженный день петербургской весны,
Сигары, и карты, и ласка простая
Над той же страницей склоненной жены ?
Без сна и без отдыха, сумрачный пленник
Цензуры, редакций, медвежьих охот,
Он видит сейчас, разогнув «Современник»,
Что двинулся где-то в полях ледоход.

— Я думаю, что если бы кому-нибудь из нас удалось честно написать хотя бы тысячную долю того, что мы видели на нашем веку, это была бы великая книга.
— Врете вы всё. Вы о Зиночке думаете...
— Да-да, о ней тоже, конечно. Это всё вместе .

Распахнув сюртук свой, на рассвете
Он вдыхал все запахи земли.
Перед ним играли наши дети ,
Липы торжествующе цвели.
Бабочки весенние порхали
Над его курчавой головой.
Светлая задумчивость печали
Шла к нему, и был он как живой.
Вот таким с собою унесли мы
И хранили в фронтовой семье
Образ нам родной, неповторимый,—
Юношу на бронзовой скамье.
И когда в дыму врага, в неволе
Задыхался мирный городок,
Ни один боец без тайной боли
Вспомнить об оставшемся не мог.

Вместо боя быков у нас вышел бой дураков.

Я сроднился с последней тревогой,
Согласился впустить её в дом ...
Хорошо помолчать пред дорогой,
Вспомнить то, что забудешь потом.
Лента жизни не может быть целой,
Как обратно ее ни крути:
Неизбежны разрывы, пробелы
На её долголетнем пути.

Чередуются радость и горе , -
Не одним ты мгновением жив...
Если души похожи на море ,
Есть у них свой прилив и отлив.
От порыва ветров, от тумана
Мы порою уйти не вольны,
Но и в трепете жизни нежданно
К нам доходит волна тишины.
Сквозь дневные тревоги и шумы
Нас все глубже уносит на дно ,
Где еще не разгаданной думы,
Может быть, затаилось зерно.

«Далеко разрушенная Троя,
Сорван парус, сломана ладья.
Из когда-то славного героя
Стал скитальцем бесприютным я.
Ни звезды , ни путеводных знаков...
Нереида, дай мне счастье сна», -
И на отмель острова феаков
Одиссея вынесла волна.

В нормальном состоянии человек равномерно вдыхает и выдыхает. А когда волнуется, то, кажется, только выдыхает. Всё время выдыхает, не вдыхая. И где берётся для этого воздух внутри — не знаю.

Не любили мы Кнышей. Независимо даже от их шпионской деятельности. Просто так не любили. Несимпатичные они какие-то были.
Кнышиха — широкоплечая, костлявая, и, хоть не толстая, но какая-то квадратная. Глаза маленькие, как дырочки в пуговицах, а нос, или, как говорил тракторист Грыць Чучеренко, «румпель», просто огромный и похожий на топор.
Если бы это не на самом деле, я бы даже не поверил, что у женщины может быть такая огромезная носяра.
У Кныша, наоборот, нос был маленький, как дулька. Зато волосатый был Кныш страшно. Руки , ноги , плечи, грудь , спина — всё-всё было покрыто густыми рыжими волосами, грубыми, как проволока. Даже в ушах было напихано этих волос, и торчали они, как клочья (странно было, как до Кныша доходили звуки , не запутываясь в этих клочьях). И из носа торчали тоже, и на переносице росли, и даже на кончике носа.
Мало того, что волосатый, Кныш был ещё какой-то мокрый — как сырая стена в погребе. Руки всегда мокрые, шея мокрая, лоб мокрый. Как-то он взял меня за плечо своей мокрой и холодной, как у мертвеца, рукой, и меня аж передёрнуло. Бр-р!
И ещё — когда Кныш смеялся, нос у него дёргался и кожа на лбу дёргалась (не морщилась, а дёргалась). И это было очень неприятно. Хотелось отвернуться и не смотреть. Жили Кныши вдвоём, детей у них не было. И родственников, по-моему, тоже.

Пока живу, пока дышу,
Иного счастья не прошу.
Все уходящее, живое
Теперь ценнее стало вдвое.
Не надышаться, говорят,
На перекрестках расставанья,
Но и последний этот взгляд
Мне дарит радость обладанья.