Цитаты на тему «» — страница 20

Ты пойми, вот у кого-то судьбы: его все любят, поют о нём песни, подарки ему дарят, хотя бы на уровне цветов и открыток. Но ведь должен быть кто-то, кого все не любят? Иначе нарушится баланс между добром и злом. Вот это мы и есть. Яга, Кощей и я. Ось зла.

Всякому суждено рано или поздно встретить свой конец . И не важно, где и когда это произойдёт. Важно — КАК...

Какой маленький! Какой хорошенький! Вкусный, наверное...

Очень легко обидеть того, кого любишь. Потому что между вами нет клыков и когтей. Так же, как и ты не защищен от той, кого любишь.

— А говорят Улюк за время отсидки похудел на пятнадцать килограммов.
— Тю-у! Это самая дорогая липосакция, что я знаю. За два миллиона долларов-то!

Большинство людей даже в фильме про свою жизнь играли бы роль второго плана.

Прощание — прекрасная вещь, оно размягчает.

Иной раз быть самим собой — самое трудное дело.

<...> никто не хочет избежать следующей войны...

Разбитое звериное тело люди потащили вниз, в Сен-Иммер. Они смеялись, хвастались друг перед другом, радовались предстоящей выпивке и горячему кофе , они пели песни, они источали ругательства. Ни один из них не замечал ни красоты занесенного снегом леса, ни сияния плоскогорья, ни красной луны, которая висела над Шассералем и слабое сияние которой отражалось на стволах их ружей, в снежных кристалликах и в угасших глазах убитого волка.

Утро было для него скверным временем суток, которое он боялся и которое никогда не приносило ему ничего хорошего. Ни разу в жизни он не был утром по-настоящему весел, ни разу не сделал в предполуденные часы доброго дела , по утрам ему никогда в голову не приходило хороших мыслей, ни разу не доставил он утром радость себе и другим.

— Достаточно остра, чтобы разрезать завесу между жизнь и смертью.
— Для нас? Или для них?

Теперь в нём оставалось только безразличие, и это было страшнее отчаяния.

Позднее Гермина сообщила мне любопытную вещь. Она сообщила, что после того разговора Пабло сказал ей насчет меня, чтобы она бережней обходилась с этим человеком, он ведь, мол, так несчастен. И когда она спросила, из чего он это заключил, тот сказал: «Бедняга, бедняга. Посмотри на его глаза ! Неспособен смеяться».

— Что это у вас сегодня такой жалкий вид? — начал он. — В чем дело?
Я видел, что он отлично понимает, почему я чувствую себя почти так же
худо, как Гаррисон, но хочет вызвать меня на откровенность , и отвечал:
— Меня расстроило жестокое обращение с этим малым.
Он усмехнулся.
— Это у вас нечто вроде морской болезни. Одни подвержены ей, другие —
нет .
— Что же тут общего? — возразил я.
— Очень много общего, — продолжал он. — Земля так же полна
жестокостью, как море — движением. Иные не переносят первой, другие —
второго. Вот и вся причина.
— Вы так издеваетесь над человеческой жизнью, неужели вы не придаете
ей никакой цены? — спросил я.
— Цены! Какой цены? — Он посмотрел на меня, и я прочел циничную
усмешку в его суровом пристальном взгляде. — О какой цене вы говорите? Как
вы ее определите? Кто ценит жизнь ?
— Я ценю, — ответил я.
— Как же вы ее цените? Я имею в виду чужую жизнь . Сколько она ,
по-вашему, стоит?
Цена жизни ! Как мог я определить ее? Привыкший ясно и свободно излагать
свои мысли , я в присутствии Ларсена почему-то не находил нужных слов.

Но нужны были не знание , не понимание — не их я так отчаянно жаждал, — а впечатления , решение , толчок и прыжок.

Все вы таковы! — воскликнул он полусердито-полупечально. — Сентиментальничаете о своих бессмертных душах, а умирать боитесь.

Любить , думал я, — ведь это еще лучше и прекраснее, чем быть любимым! Это чувство дает человеку то, ради чего стоит жить и ради чего он готов умереть.

Но это не значит, что он был несчастлив в какой-то особенной мере (хотя ему самому так казалось, ведь каждый человек считает страдания , выпавшие на его долю величайшими).

Чтоб мир всегда был солнечным —
У всех одна мечта .
Как клятву повторяем:
Да здравствует доброта !