Цитаты на тему «» — страница 11

— Попробуйте садомазохизм.
— Пробовал. Так она меня связала и давай ныть о том, как тяжело быть главврачом.

— Ты меня поколотишь, да?
— Очень надо руки марать! Я тебя это... оболью!
— Обольешь?! Чем, интересно?
— Презрением!

Память о том, что сам он по молодости поучаствовал в сотворении нынешнего несуразного мира, жила в его душе подобно давнему постыдному, но незабываемо яркому блуду. Скорятин вместе с Мариной, семилетним Борькой и трехлетней Викой стоял в 1991-м в живом кольце, заслоняя Белый дом , прижимая к груди бутылку с вонючим «коктейлем Молотова» и готовясь к подвигу, но танки не приехали.

— Рыцарь идет туда, где есть необходимость в нем, — ответил Тилар. — в том и заключается долг рыцаря.

— Ты когда-нибудь пробовал на вкус кровь Сумеречного охотника? Это божественно.
— Я не знаю.

Звук шагов, дыхание , биение сердца складывались в неповторимый полифонический ритм .

Твои уста — два лепестка граната,
Но в них пчела услады не найдет.
Я жадно выпила когда-то
Их пряный хмель, их крепкий мед.

— Устрицы, мидии, моллюски.
Устрицы, мидии, моллюски.
Устрицы, ми...
— Сколько возьмешь за свою «ракушку»?

Я просыпаюсь, чтобы в мире стало спокойнее.

Не бойтесь спорить даже в одиночку.
Боритесь честно, смело, справедливо.
Свою всегда отстаивайте точку.
После отстоя — требуйте долива.

На каждый путь приходятся три плохие мили. Благополучие , слава и покой убегают от богатых через коварные стоки, облицованные лестью. Тот богат, кто живет в мире с богом. Лучше вызывать презрение , чем внушать страх . Крепче спит бедняк, нежели тот, кого тревожит мысль, как бы не лишиться добра, трудом нажитого.

— Ты что, Кузьмич, финский выучил?
— Кто финский выучил?
— Ну, он же по-фински говорит...
— Кто по-фински говорит?
— Ну, он же финн!
— Кто финн?
— Я!

Я всегда полагал, что женщины могут лгать столько, сколько им нужно, и никогда не подлежат осуждению. Ложь, быть может, единственный для них способ противостоять враждебному миру.

Подготовка покойного к похоронам – самая интимная вещь, которую можно сделать для другого человека .

Слепое следование привычке свидетельствует о том, что ты не осознаешь свои действия.

– Что там нынче творится – дрянь, да в девятнадцатом при Симон Васильиче и не такое бывало, – сказала Хохленко. – А что, где-то лучше? Русская дурь да пьянство ? Американское чванство и лицемерие ? Европейское фарисейство? Азиатская жестокость ?
– Это все люди , – сказал я.
– А мы лучше? – спросила ведьма. – Что наши, что ваши… Может, и пускай оно, а?
Я перевел взгляд на полуоткрытую дверь спальни, где лежали в своих кроватках дети . Свешивались из-под одеял ручки-ножки, валялись на полу носки и сандалеты.
– Они тоже виноваты? – спросил я. – Им тоже умирать?
– Всем когда-то умирать, – ответила ведьма. – Они, может, и не виноваты, но это пока… Все рано или поздно будет… Сто лет назад я бы парочку из них точно в поросят превратила, от греха подальше.

— Ну вы даете, ребята! Так попасть — это ж не каждый сможет!
— А мы талантливые.

Семья — это неудобно. Это череда требований на пустом месте с подпиской о невыезде.

Никто не хочет трудностей. На них идут лишь из-за награды. Мальчишка, мечтающий надеть плащ супермена, думает не о долге и спасении людей, а о поцелуе первой красавицы в классе. О миллионе комментариев в его блоге. О завидующем, лютой завистью, Петьке-хулигане. А взвалить на плечи долг и нести его, потому что больше некому, могут лишь единицы.

Мы стояли у могилы , зная, что его тело , глаза и волосы еще существуют, правда уже изменившись, но всё-таки еще существуют, и что, несмотря на это, он ушел и не вернется больше. Это было непостижимо. Наша кожа была тепла, мозг работал, сердце гнало кровь по жилам, мы были такие же, как прежде, как вчера, у нас было по две руки , мы не ослепли и не онемели, всё было как всегда… Но мы должны были уйти отсюда, а Готтфрид оставался здесь и никогда уже не мог пойти за нами. Это было непостижимо.