Цитаты на тему «» — страница 5

Тот человек хорош, с кем можно хорошо помолчать.

Я люблю проникать в механику системы, выдавая себя за одного из них, затем медленно начинать деградировать внутри империи.

Он был младшим из шести детей в состоятельной семье. Богатство его семьи началось с того, что дед Боконона нашел спрятанное пиратами сокровище , стоившее четверть миллиона долларов. Сокровище , как предполагали, принадлежало Черной Бороде – Эдварду Тичу.
Семья Боконона вложила сокровище Черной Бороды в асфальт, копру, какао, скот и птицу.
Юный Лайонел Бойд Джонсон учился в епископальной школе, окончил ее прекрасно и больше, чем другие, интересовался церковной службой. Но в молодости, несмотря на любовь ко всяким церемониям, он был порядочным гулякой, потому что в четырнадцатом калипсо он приглашает нас петь вместе с ним так:
Когда я молод был,
Я был совсем шальной,
Я пил и девушек любил,
Как Августин святой.
Но Августин лишь к старости
Причислен был к святым,
Так, значит, к старости могу
И я сравниться с ним.
И если мне в святые
Придется угодить,
Уж ты, мамаша, в обморок
Гляди не упади!

Боконон был убежден, что здоровое общество можно построить, только противопоставив добро злу и поддерживая высокое напряжение между тем и другим.
И в книге Касла я прочел впервые стих, или калипсо, Боконона. Он звучал так:
«Папа» Монзано, он полон скверны,
Но без «Папиной» скверны я пропал бы, наверно,
Потому что теперь по сравнению с ним
Гадкий старый Боконон считается святым.

Люди , разрушающие какую-либо систему, всегда вызывают восхищение у тех, кто покорно следует этой системе.

Посещать курсы актерского мастерства – настоящая глупость . Не нужно быть гением, чтобы встать в нужном месте и проговорить текст.

На качество всегда обращают внимание . К примеру, гроба должно хватить на всю жизнь .

Именно в нашем экзистенциальном опыте мы неизменно думаем мифически: в нашем отношении к рождению и смерти, в любви , в отношении к природе, в восприятии искусства и религии. Здесь мы повсюду сталкиваемся с мистерией бытия и вряд ли научное просвещение сможет что-либо изменить.

Он предполагал, что замысел Евангелия был именно в том, чтобы, кроме всего прочего, учить людей быть милосердными даже по отношению к ничтожнейшим из ничтожных. Но на самом деле Евангелие учило вот чему: прежде чем кого-то убить, проверь как следует, нет ли у него влиятельной родни? Такие дела .

— Где надыбать клофелин?
— Надыбать? По-твоему, если у меня черная кожа , я в курсе, где это достать?
— Это ж вы толкаете! Он же сам предложил!
— У тебя во взгляде слово на «м».
— Почему у тебя во взгляде слово на «м»?

Его финальным актом в качестве нового Адама стал бросок Яблока познания в синие морские глубины.

Должен признаться в ужасном своем недостатке. Все, что я вижу, слышу, чувствую, пробую, нюхаю, — для меня реально. Я настолько доверчивая игрушка своих ощущений, что для меня нет ничего нереального. Эта доверчивость , стойкая, как броня, сохранялась даже тогда, когда меня били по голове, или я был пьян, или был втянут в странные приключения , о которых не стоит распространяться, или даже под влиянием кокаина.

Мы те, кем мы притворяемся. Осторожнее выбирайте свою маску.

Во время войны придумали словечко, чтобы обозначить полный беспредел, людьми устроенный, — запонез, сокращенное «затрахано до полной неузнаваемости».

Потеря идентичности приводит к неврозам, а неврозы, как известно, не особенно хорошая основа мирного сосуществования.

— Чуть ли не сто тысяч лет взрослые вертят под носом у своих детей такой переплёт из верёвочки… Не удивительно, что ребята растут психами. Ведь такая «кошкина колыбель» — просто переплетённые иксы на чьих-то руках. А малыши смотрят, смотрят, смотрят… И никакой, к чёрту, кошки, никакой, к чёрту, колыбельки нет !

Мой начальник был одним из самых крутых людей, каких я встречал. Надеюсь, что никогда больше не столкнусь с таким крутым человеком, как мой начальник.

Вы не можете купить счастье .

Единственное место в Украине, где русскоязычное население подвергается опасности, — это там, где находятся российские войска.

Опыт не значит ровно ничего. Можно тридцать пять лет делать одно и то же, и делать это плохо .