Цитаты на тему «» — страница 172

Центр мира может быть где угодно...

Теорема Трёх Зачем проста — в ответе на третий подряд вопрос, начинающийся с «зачем?», каждый подвергшийся тестированию, в том или ином виде, вспоминает о смерти.

К смерти нужно было хорошенько подготовиться, а единственной возможной подготовкой к смерти была настоящая жизнь .

Смерть должна быть такой же, как и жизнь — мы не становимся другими только потому, что умираем.

Четыре месяца назад! Да ведь четыре месяца назад Далтон, Резака, гора Кеннесоу были лишь географическими названиями или станциями железных дорог. А потом они стали местами боев, отчаянных, безрезультатных боев, отмечавших путь отступления войск генерала Джонстона к Атланте. А теперь и долина Персикового ручья, и Декейтер, и Эзра-Чёрч, и долина ручья Ютой уже не звучали как названия живописных сельских местностей. Никогда уже не воскреснут они в памяти как тихие селения, полные радушных, дружелюбных людей, или зеленые берега неспешно журчащих ручьев, куда отправлялась она на пикники в компании красивых офицеров. Теперь эти названия говорили лишь о битвах: нежная зеленая трава , на которой она сиживала прежде, исполосована колесами орудий, истоптана сапогами, когда штык встречался там со штыком, примята к земле трупами тех, кто корчился на этой траве в предсмертных муках... И ленивые воды ручьев приобрели такой багрово-красный оттенок, какого не могла придать им красная глина Джорджии. Говорили, что Персиковый ручей стал совсем алым после того, как янки переправились на другой берег. Персиковый ручей, Декейтер, Эзра-Чёрч, ручей Ютой. Никогда уже эти названия не будут означать просто какое-то место на земле. Теперь это место могил, где друзья покоятся в земле, это кустарниковые поросли и лесные чащи, где гниют тела непогребенных, это четыре предместья Атланты, откуда Шерман пытался пробиться к городу, а солдаты Худа упрямо отбрасывали его на исходные позиции.

На пороге смерти люди становятся честными. Прислушиваться к ним полезно.

Слезы хлынули рекой, словно где-то в глубине его существа прорвалась плотина одиночества и безмолвия, над которой реяла теперь печальная мелодия освобождения.

Ты мой ангел, далёкий ангел.
Ты дорога покрытая в пыль,
По которой никто не ходит,
На которой растёт ковыль.
И твой взгляд не скользнёт по по небу,
Ветер щёк твоих не коснётся.
Потому что тебя уже нету,
Вихрь птиц над тобой пронесётся.
Если ты бы дала мне руку,
Я в слезах бы её целовала,
Бесконечно просила прощенье,
Светлый локон небрежно трепала.
Мы б сидели с тобой — сестрёнки...
Я так редко тебя обнимала.
Отмотать невозможно плёнку.
Не дано нам начать всё сначала.
Ты мой ангел, далёкий ангел.
Ближе ты, лишь во снах летаешь,
Беззаботно, легко смеёшься
Вечно юная и молодая.
И к ногам когда степь волною,
А затем к горизонту. Болью
Мои мысли всегда с тобою,
Я тебя бесконечно помню.
Ты мой ангел, далекий ангел.
Ты дорога покрытая в пыль,
По которой никто не ходит,
На которой растёт ковыль.

Во всем картина , которую я видел, была прекрасна, вот только оповещения о смерти были не модны.

Что касается вопроса номер один, никто из нас не знает, когда он умрет. Смерть живет в нас с момента нашего рождения.
Я поинтересовался, черпает ли он утешение в своем римском католицизме.
— Нет , — ответил он. — Но человеческое мужество определенно внушает мне надежду.

Ничего не поделаешь... Даже под угрозой смерти, ты не оглянешься, ты не свернешь с пути... Какой же ты идиот.

Мы постоянно делаем выбор: да или нет , туда или сюда, вверх или вниз. Но есть и более важный выбор: любить или ненавидеть, быть героем или быть трусом, бороться или сдаться, жить или умереть... Это самый важный выбор , но не всегда делать его нам...

Когда умирает мама, это как пожар в библиотеке.

Когда люди умирают, они меняются... Им бывает так страшно, что они становятся самими собой.

Он устал и умер. Мог бы и дальше жить , усталый. Предпочёл умереть.

Роль бравой добродетели отъехала заокеанским ковбоям. Мы давно растеряли все ценности и смыслы бытия: вместе нас удерживает лишь гнёт... гроба. И вот мы всё тащимся под спирально вскрученным облаком к свежевырытой яме на погосте, а она всё отодвигается от нас в стылую синь весны.

Те, кто знают, что завтра умрут, живут на полную катушку в тот ограничений период времени, который у них есть.

Она не больна. Она мертва.

Бояться смерти — это не что иное, как приписывать себе мудрость , которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть , ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ, между тем ее боятся, словно знают наверное, что она — величайшее из зол. Но не самое ли позорное невежество — воображать, будто знаешь то, чего не знаешь?

Последняя книга была замечательной, но, все же, был один изъян — несколько страниц были вырваны. Прямо перед удаленной секцией красовалась такая строка: «Люди живут, чтобы спасти себя, ты поймешь это в момент собственной смерти».