Цитаты на тему «» — страница 156

Чем выше ты поднимаешься в этом мире, тем больше хочешь, чтобы кто-то был рядом с тобой... Даже если встанешь на самую высокую башню, прямо под тобой всё равно будет город , полный людей... И я, будучи всегда одна... буду чувствовать одиночество в такие моменты.

Когда я была маленькой и мама водила меня на пляж , мне было страшно заходить в воду, потому что в ней я не видела свои ноги . Тогда мама сказала, что все боятся того, чего не видят, и даже кукла, — это нормально. И даже взрослые могут бояться. Только они это скрывают. Еще мама говорила, что когда тебе страшно, не нужно оставаться одному, лучше быть с кем-то, кто готов тебе помочь. Только вот не все люди любят, когда им помогают. Она уверены, что в одиночку лучше. А еще моя мама говорила, что когда-нибудь ее не станет и мы не сможем видеть ее, потому что она будет жить на небе, но мы не должны этого бояться.

Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это — временный, но выход
за скобки года, из ворот тюрьмы...

— Никто мне не верил, но я знала, что ты вернешься.
— Почему?
— Потому что мой папа пообещал мне.

_Он_ подошел... Он протянул мне руку...
Своей руки я не дала...
Я с ним была, скрывая сердца муку,
И холодна, и весела.
_Он_ говорил всё о любви возможной,
О счастье в связи двух сердец;
Он говорил так сладко, так тревожно,
Что я смутилась наконец.
И кто б, ему внимая, не смутился?
_Он_ ждал ответа моего:
Он на меня смотрел, он ближе наклонился, -
Я отвернулась от него!
Я шуткою ответила небрежной...
Он встал... во взорах гнев пылал...
В душе, в груди моей был плач и стон
мятежный...
Он ничего не угадал!

И время наступит вспоминать наши сны.
Засыпаем под утро , пока мысли терзают виски .
И время наступит вспоминать наши сны.
Засыпая на сутки мы проснёмся с приходом весны.

Вот так всю жизнь в постоянном страхе и живём — сначала боишься забеременеть, потом рожать, потом до гроба страх за дитя.

Как несправедливо, что в голове есть свобода , а деть ее некуда, не протиснуть в жизнь между пользами, целями, просвещением и самототверженностью

Нетребовательная любовь , любовь неразумная, ревниво оберегающая от всего дурного, питающая стерильной житейской кашицей, вместо того чтоб приучить к грубой подножной пище, — сколько матерей испортили ею своих детей, вырастив из них анемичных уродцев или махровых эгоистов-захребетников, не приспособленных к общежитию, отравляющих себе и другим существование .

Я полагаю, что человеческое сознание — огромная ошибка эволюции. Мы стали копаться в себе, и часть природы оказалась от неё изолирована. Мы — создания, которых, по законам природы, быть не должно... Мы — существа, поглощенные иллюзией индивидуальности, этим придатком сенсорного опыта и чувств. Мы запрограммированы, что каждый человек — это личность . Но на самом деле мы никто... Лучшее , что мы можем сделать, как биологический вид, — противостоять программированию. Отказаться от размножения. Взяться за руки и вымереть. Однажды, в полночь , дружно, по-братски отказаться жить .

Через минуту ты уйдешь,
И в переходах растворишься,
По Невскому гуляет дождь , по Невскому гуляет дождь ,
И все...
Пока. Целую. Снишься...

Чтобы знал я, что нет возврата,
недотрога моя и утрата,
не дари мне на память пустыни -
все и так пустотою разъято!
Горе мне, и тебе, и ветрам!
Ибо нет и не будет возврата.

Я ненавижу людей, но они в этом точно не виноваты.
Солдаты будут стрелять в детей, потому что они солдаты .
Отцы будут падать в могилы на фоне кровавых закатов.
Дети будут стрелять в матерей и цензура закроет это квадратом.

— А я, сколько на высоте ни бывал, никогда своего дома не видел.
— Ну не вечно же вам кочевать. Вернетесь к себе домой...
— Эх, меня хоть на Луну забросьте, я и оттуда своего дома не увижу. Нет его на этой планете.
— Дом — это не четыре стенки с потолком.

Чудесно то, что каждый день приносит нам новый повод умереть.

Не люблю я эту квартиру. В её стенах так много всего и одновременно так пусто. Лишь по кровати, душевой, туалету, кухонной раковине и холодильнику можно определить, что здесь кто-то живёт. Всё остальное — мёртвая зона.

Первая любовь всегда несчастна.

Прежде чем жизнь на Земле станет попросту невозможной, задолго до этого она станет совершенно невыносимой.

— Я отчаянный человек , — сказала она , выуживая сигарету за сигаретой; пальцы её тряслись. — Я настолько отчаянный человек , что при первом единственном слове, непонравившемся мне, я могу бросить человека , которого любила слишком долго. Настолько, что, получив возможность сесть на поезд и умчаться без денег, без еды, без будущего, я её не упущу — и обязательно уеду. Настолько, что, выходя в открытое поле, я приговариваю: «Один в поле — воин». Я отчаянный — чертовски отчаянный — человек . Я настолько отчаянный, сэй, что, ненавидя любовь и все её проявления, я в первую же секунду отдам своё сердце человеку, проявившему ко мне хотя бы капельку этой проклятой нежности.

Морозов гордо повел очами.
- Ещё шуток хочешь, государь? Изволь, я тебя потешу! Оставался у тебя из верных слуг твоих ещё один, древнего, боярского рода; его ты откладывал казнить, потому ли, что страшился божьего гнева или что не придумал еще достойной казни ему. Жил он далеко от тебя, под опалою, и мог бы ты забыть про него; но ты, государь, никого не забываешь! Послал ты к нему своего окаянного Вяземского, сжечь его дом и жену увезти. Когда ж он пришел к тебе просить суда на Вяземского, ты заставил их биться себе на потеху, чая, что Вяземский убьёт старого слугу твоего. Но бог не захотел его погибели, показал его правду. Что же ты сделал тогда, государь? Тогда, — продолжал Морозов, и голос его задрожал, и колокольцы затряслись на одежде, — тогда тебе показалось мало бесчестия на слуге твоём, и ты порешил опозорить его ещё неслыханным, небывалым позором! Тогда,  — воскликнул Морозов, отталкивая стол и вставая с места,  — тогда ты, государь, боярина Морозова одел в шутовской кафтан и велел ему, спасшему Тулу и Москву, забавлять тебя вместе со скаредными твоими кромешниками!
Грозен был вид старого воеводы среди безмолвных опричников. Значение шутовской его одежды исчезло. Из-под густых бровей сверкали молнии. Белая борода величественно падала на грудь , приявшую некогда много вражьих ударов, но испещренную ныне яркими заплатами; а в негодующем взоре было столько достоинства , столько благородства, что в сравнении с ним Иван Васильевич показался мелок.