Цитаты на тему «» — страница 144

Стоит ветру подуть,
и облачко с горной вершины
устремляется вдаль
без раздумья, без сожаленья -
как твоё жестокое сердце ...

А дни проходят быстрые,
Уходят сладкие,
Встретимся мы обратно
Во зеленом садике.
По дорожкам каменным
Понесут нас голеньких,
Поставят крестики,
Напишут нолики...

Люди не должны пытаться понять друг друга . Я поняла это только после смерти. Она так жестока, эта жизнь ...
(Как это жестоко... только после смерти понять жизнь.)

А что я мог разрушить? Только самого себя.

Может быть, умереть — это встать наконец на колени?

Внезапно я понимаю, что это значит. По крайней мере, лично для меня. В двенадцатом дистрикте живы всего лишь три победителя. Двое мужчин. И одна.
Я вернусь на арену.

Это самый жуткий страх — незнание .

Кто умер пять веков назад,
И кто теперь еще умрет,
Вы все закроете глаза ,
Как только жизнь от вас уйдет.
Вы все на дереве одном
Когда-то бывшие ростки,
Не будет вас, но все равно
Весною дереву цвести.
Неважно как себя вели,
Кто негодяй, а кто святой,
Все одинаково ушли
В мир, где без времени покой .

Вот камень,
вот сосна.
Над ними — туча.
Вот голопузый мальчик на дожде.
... Зачем же нам
друг друга молча мучить?
Нам не бывать
вон там -
на высоте,
на острие восторга,
выше сосен...
И кровь рябин
из ран
роняет осень .

So cold the night
The weak ones lose the fight
How many of them out there
No one seems to care

Эти наезды на искусство , на театр , в частности. Эти совершенно беззаконные, экстремистские, наглые, агрессивные, прикрывающиеся словами о нравственности, о морали, и вообще всяческими, так сказать, благими и высокими словами: «патриотизм», «Родина» и «высокая нравственность» — вот эти группки оскорбленных якобы людей, которые закрывают спектакли, закрывают выставки, нагло очень себя ведут, к которым как-то странно власть нейтральна, дистанцируется. Мне кажется, что это безобразные посягательства на свободу творчества, на запрет цензуры. А запрет цензуры — я считаю, что это величайшее событие векового значения в нашей жизни , в художественной, духовной жизни нашей страны. <...> ... с нами разговаривают наши начальники непосредственные таким лексиконом сталинским, такими сталинскими установками, что просто ушам своим не веришь! Это говорят представители власти, мои непосредственные начальники, господин Аристархов так разговаривает. <...> Мы сидим и слушаем это. <...> Но это полбеды. Главное, что есть такая мерзкая манера — клепать и ябедничать друг на друга . Мне кажется, это просто сейчас недопустимо! Цеховая солидарность , как меня папа учил, обязует каждого из нас, работника театра — артиста ли, режиссера ли, — не говорить в средствах массовой информации плохо друг о друге. <...> Творческое несогласие, возмущение — это нормально. Но когда мы заполняем этим газеты и журналы, и телевидение — это на руку только нашим врагам, то есть тем, кто хочет прогнуть искусство под интересы власти.

Сей жизни караван не мешкает в пути:
Повеселившись чуть, мы прочь должны уйти.
О том, что завтра ждет товарищей, не думай,
Неси вина сюда, — уж рассвело почти.

— Добро пожаловать, вы уже выбрали?
— Девушка, три стакана воды, будьте добры!
— Ой, и-извините пожалуйста!
— Я думала, раз вы не люди , то вас не видят.
— Не совсем. Мы видимы, просто нас сложно заметить. А так — нас может увидеть любой.
— Ммм...
— Ты мне вот скажи — сколько здесь официанток? Эй, не подглядывай!
— Двое ? Ой, четверо.
— Вот видишь. Мы с Юкине прямо как те две другие девушки — трёмся на заднем плане. Если нас замечают, то видят как обычных людей. Но тут же забывают.
— Ещ-щё раз извините!
— Ведь и ты, Хиёри, не запоминаешь каждого встречного-поперечного. А мы, гости с того света, ещё меньше бросаемся в глаза .

Истинный, худший, низкий разврат состоит в освобождении себя от нравственного отношения к женщине, с которой входишь в физическое общение .

На вопрос Джонатана, зачем он сюда вернулся, О'Малли ответил, пожав плечами:
— Это место , где я чувствую себя ближе всего к ней. У мест тоже есть память , мистер Гарднер.

Будь со мною в минуты рассветные,
На груди приголубь, успокой.
Отцветают и астры последние
Безутешной осенней порой…

— Скарлетт, вы ничуть, ничуть не изменились с того самого дня, когда был пикник у нас в Двенадцати Дубах. Помню, как вы сидели в окружении молодых людей.
— Той наивной Скарлетт больше нет . И все сложилось не так, как мы рассчитывали, Эшли, совсем не так.
— С той поры мы проделали долгий путь , верно, Скарлетт. О, беспечные деньки... теплые летние сумерки , женские смех , тихие песни негров и уверенность , что это золотое время вечно.
— Нельзя все время оглядываться и жить воспоминаниями, Эшли. От этого душа стонет... и идти вперед невозможно.

Дивляна понимала, что этот человек заслуживает большего, но на горьком опыте убедилась: если пытаться вырвать у судьбы сверх положенного, можно потерять и то, что имеешь.

Ужасно, когда тебя хоронят в октябре, правда ?

Смысл куда-то идти,
Зачем что-то искать,
Смысл это найти,
А потом все ровно потерять...