Цитаты на тему «» — страница 2

Мода – это то, как вы выглядите, что в переводе означает: кем вы хотели бы быть.

... все сущее рождается беспричинно, продолжается по недостатку сил и умирает случайно.

То, что мы, люди , представляем собой, зависит прежде всего от ситуации . Нас нельзя отделить от тех обстоятельств, в которых мы оказываемся, ибо они формируют нас и определяют наши возможности .

В Консерватории драматического искусства, где я учился, не слишком верили в мои способности , более того, мой педагог Пьер Дюкс, вздыхая, предупреждал, что с моей внешностью я никогда не буду нравиться женщинам. Через несколько лет после окончания Консерватории я встретил его на Елисейских полях. Со мной была моя подруга — сногсшибательная Урсула Андресс, сыгравшая первую девушку Бонда. Я улыбнулся, развел руками и сказал учителю: «Вот так получилось...»

Всем известно, как тихи кладбища. Библиотека – самое веселое из них. Тут уж покойники в полном составе: они не сделали ничего плохого, лишь писали... От книги исходит аромат склепа. Вот тут начинается странный процесс , которую он называет чтением. С одной стороны, это обретение: он передает свое тело мертвым, чтобы они могли ожить. С другой – это общение с потусторонним миром.

Приказываю всей банде построиться в колонну по четыре. Шаг влево, шаг вправо — считается побегом. Прыжок на месте расцениваю как попытку улететь. Стреляю без предупреждения!

Для труса всегда есть возможность больше не быть трусом, а для героя – перестать быть героем. Но в счет идет лишь полная решимость , а не частные случаи или отдельные действия – они не захватывают нас полностью.

Вторник.
Ничего нового. Существовал.

Когда ты хочешь что-то понять, ты оказываешься с этим «что-то» лицом к лицу, совсем один, без всякой помощи.

Я, слава богу, свободен. Ах, до чего же я свободен. Моя душа — великолепная пустота .

... чего ради вечно к чему-нибудь прикасаться? Вещи созданы не для того, чтобы их трогали. Надо стараться проскальзывать между ними, по возможности их не задевая. Иногда возьмешь какую-нибудь из них в руки — и как можно скорее спешишь от нее отделаться.

В детстве моя тетка Бижуа говорила мне: «Будешь слишком долго глядеться в зеркало , увидишь в нем обезьяну». Но должно быть, я гляделся еще дольше — то, что я вижу в зеркале, куда ниже обезьяны, это нечто на грани растительного мира, на уровне полипов.

Искушение — это духи , которые вдыхаешь до тех пор, пока не захочешь иметь весь флакон.

Господи, как они дорожат тем, что все думают одно и то же.

Книги — это мир, отраженный в зеркале; они обладают его бесконечной плотностью, многообразием и непредугаданностью.

— На мой взгляд , — говорю я Самоучке, — людей так же невозможно ненавидеть, как невозможно их любить .

Я хотел, чтобы мгновения моей жизни следовали друг за другом, выстраиваясь по порядку, как мгновения жизни , которую вспоминаешь. А это все равно что пытаться ухватить время за хвост.

Красота — это когда ты остаешься самим собой.

К сорока годам они нарекают опытом свои мелкие пристрастия и небольшой набор пословиц и начинают действовать, как торговые автоматы: сунешь монетку в левую щелку — вот тебе два-три примера из жизни в упаковке из серебряной фольги, сунешь монетку в правую щелку — получай ценные советы , вязнущие в зубах, как ириски.

Пока живешь, никаких приключений не бывает. Меняются декорации, люди приходят и уходят — вот и все. Никогда никакого начала. Дни прибавляются друг к другу без всякого смысла, бесконечно и однообразно. Время от времени подбиваешь частичный итог, говоришь себе: вот уже три года я путешествую, три года как я в Бувиле. И конца тоже нет — женщину, друга или город не бросают одним махом. И потом все похоже — будь то Шанхай, Москва или Алжир, через полтора десятка лет все они на одно лицо . Иногда — редко — вникаешь вдруг в свое положение: замечаешь, что тебя заарканила баба, что ты влип в грязную историю. Но это короткий миг. А потом все опять идет по-прежнему, и ты снова складываешь часы и дни. Понедельник , вторник, среда. Апрель, май, июнь. 1924, 1925, 1926.
Это называется жить .