Цитаты на тему «» — страница 15

Эмиль умер в 1927 году, рехнувшись от одиночества; у него под подушкой обнаружили револьвер, а в чемоданах две сотни дырявых носков и двадцать пар стоптанных ботинок.

Мне хочется уйти, убраться туда, где я в самом деле окажусь на своём месте, на месте, где я прийдусь как раз кстати... Но такого места нет нигде, я лишний.

Любовь не имеет ничего общего с обладанием. Её высшее проявление — предоставлять свободу.

Человек создает себя сам. Он не сотворен изначально, он творит себя, выбирая мораль , а давление обстоятельств таково, что он не может не выбрать какой-нибудь определенной морали. Мы определяем человека лишь в связи с его решением занять позицию.

Когда человек ничего не делает, он думает, что отвечает за все.

Думаю, что изменился я, – это самое простое решение . И самое неприятное. Но все же я должен признать, что мне свойственны такого рода внезапные превращения. Дело в том, что размышляю я редко и во мне накапливается множество мелких изменений, которых я не замечаю, а потом в один прекрасный день совершается настоящая революция . Вот почему людям представляется, что я веду себя в жизни непоследовательно и противоречиво.

Роберт Фултон — один из величайших трубачей в истории джаза. Настоящий гений, но сумасшедший, как дикий конь. Вечно норовил что-нибудь учудить, во всем шел поперек. Например, ни в какую не соглашался записывать пластинки — мол, музыку нельзя заключать в тюрьму. По его мнению, музыкой можно по-настоящему наслаждаться только на концерте, вживую. Иными словами, музыка — это каждый раз новый опыт , и никто не имеет права фиксировать её в статике, для вечности.

Я — маленький хозяин… Очень хорошо ! Но от меня кормится сотня рабочих, вместе с их семьями. Если у меня идут хорошо дела — они первые от этого выигрывают, но если я вынужден закрыть завод — вуаля: они на улице. Я не имею права , — сказал он, подчеркивая каждое слово, — плохо вести дела . Вот это, по-моему, и есть «классовая солидарность».

Земля смердит до самых звезд!

Экзистенциализм – это не что иное, как попытка сделать все выводы из последовательного атеизма. Он вовсе не пытается ввергнуть человека в отчаяние . Но если отчаянием называть, как это делают христиане, всякое неверие , тогда именно первородное отчаяние – его исходный пункт. Экзистенциализм – не такой атеизм , который растрачивает себя на доказательства того, что бог не существует. Скорее он заявляет следующее: даже если бы бог существовал, это ничего бы не изменило. Такова наша точка зрения. Это не значит, что мы верим в существование бога, ... В этом смысле экзистенциализм – это оптимизм , учение о действии. И только вследствие нечестности, путая свое собственное отчаяние с нашим, христиане могут называть нас отчаявшимися.

Спокойно. Спокойно. Вот я уже не чувствую, как скользит, задевая меня, время .

Ад — это другие люди .
L'enfer, c'est les autres.

На балконе седьмого этажа – вот где я должен прожить всю жизнь . Следует поддерживать нравственное превосходство материальными символами, без которых оно падет. Иначе в чем же, собственно, заключается мое превосходство над людьми? В превосходстве позиции, ни в чем ином: я поставил себя над человеком, который сидит во мне, и созерцаю его. Вот почему я люблю башни собора Нотр-Дам, платформы Эйфелевой башни, Сакр-Кер и мой седьмой этаж на улице Деламбр. Превосходная символика.

Исторические ситуации меняются: человек может родиться рабом в языческом обществе, феодальным сеньором или пролетарием. Не изменяется лишь необходимость для него быть в мире, быть в нем за работой, быть в нем среди других и быть в нем смертным.

За любое счастье приходится расплачиваться, нет такой истории , которая не кончилась бы плохо . Пишу об этом не с какой-то патетичностью, а просто так, хладнокровно, потому что всегда так думаю и потому что надо было об этом здесь сказать. Это ничуть не мешает мне впутываться в истории , но у меня всегда было убеждение , что у них будет мрачный конец , никогда мне еще не приходилось испытать счастья без того, что бы я не подумал о том, что произойдет после.

И вот сегодня я загляделся на рыжеватые сапоги кавалерийского офицера, который вышел из казармы. Проследив за ними глазами, я заметил на краю лужи клочок бумаги. Я подумал: сейчас офицер втопчет бумажку сапогом в грязь — ан нет , он разом перешагнул и бумажку и лужу. Я подошёл ближе — это оказалась страница линованной бумаги, судя по всему, вырванная из школьной тетради. Намокшая под дождём, она вся измялась, вздулась и покрылась волдырями, как обожжённая рука. Красная полоска полей слиняла розоватыми подтёками, местами чернила расплылись. Нижнюю часть страницы скрывала засохшая корка грязи. Я наклонился, уже предвкушая, как дотронусь до этого нежного сырого теста и мои пальцы скатают его в серые комочки… И не смог.
Секунду я стоял нагнувшись, прочёл слова: «Диктант. Белая сова» — и распрямился с пустыми руками. Я утратил свободу, я больше не властен делать то, что хочу.

Раньше каждый хотел откусить лакомый кусочек от моды, теперь этот торт такой огромный, что не хватает животов переварить его.

А между тем великая, блуждающая природа прокралась в их город , проникла повсюду — в их дома, в их конторы, в них самих. Она не шевелится, она затаилась, они полны ею, они вдыхают ее, но не замечают, им кажется, что она где-то вовне, за двадцать лье от города. А я, я вижу ее, эту природу, вижу... Я знаю, что ее покорность — не покорность , а лень , знаю, что законы для нее не писаны: то, что они принимают за ее постоянство ... Это всего лишь привычки , и завтра она может их переменить.

Не хочу быть летающим дедушкой французского кино .

Мне хотелось верить, что здешних жителей можно вылечить словом. Ты видел результат: они лелеют своё горе , они нуждаются в привычной язве и заботливо поддерживают её, расчёсывая грязными ногтями. Их можно вылечить только насильно.