Цитаты на тему «» — страница 5

Умнейшее создание природы,
Всегда растущее из рода в роды -
В земле корнями, в небе — головой,
В дожде, и солнце , и в лесу, и в поле, -
Встает как воплощенье доброй воли
И бесконечной щедрости земной.
Его животворящее дыханье,
И тишина , и листьев трепетанье
Давно сродни всем помыслам твоим.
Недвижное, оно полно движения
И кольца сердцевины — поколенья -
Одно нанизывает за другим.

Вы не были на нашей бахче? О-о! Тогда вы ничего не знаете. Такой бахчи нет нигде. Точно! Конца-края не видно. От горизонта до горизонта. И арбузов — тысячи, миллионы... И все полосатые. Как тигры. Тысячи, миллионы тигров. Я живых видел в цирке. В Киеве. Но то разве тигры? Вот дед Салимон — бахчевод наш — вот это тигр! Ох и бьётся! Как влупит своей костлявой рукой по штанам — два дня чешешься. Он почему-то не любил, когда мы воровали арбузы с бахчи. Он любил, чтобы мы просили. А мы не любили просить. Не так вкусно.

Закон природы такой: всё хорошее от хорошего.

Однообразие рождает скуку.

Снова в печке огонь шевелится,
Кот клубочком свернулся в тепле,
И от лампы зеленой ложится
Ровный круг на вечернем столе.

Льется, тает холодок счастливый,
Звезды и ясны и далеки.
И стучат, стучат речитативы
В тронутые инеем виски .
Доброй ночи, милая Розина!
В мутном круге ширится луна .
Дом молчит. И в зареве камина
Сам Россини смотрит из окна.

Из всех актёров, которых я озвучиваю, мне ближе всего Брэд Питт. <...> С самим Питтом мне пообщаться не удалось. У меня была возможность познакомиться с Томом Крузом, но я на это не пошёл: встречу организовывал один из российских телеканалов, и у меня были подозрения , что всё это не просто так. Конечно, хочется пообщаться, но не перед камерами. Я спокойно отношусь к тому, что я озвучиваю персонажа, а все лавры достаются иностранному артисту — моё самолюбие это не задевает. К тому же, сидя в кинозале, я часто вижу, что люди смеются или реагируют именно на голос , — это приятно. Иногда зрители пишут мне в социальные сети, благодарят за дубляж. В такие моменты понимаешь, что старался не зря.

Степана мы не любили. Он каждый день чистил зубы, делал зарядку и вообще был свинья. Словом, он был тем, что называется «образцовый ученик »: учился на одни пятёрки, вёл себя в школе безупречно, не хулиганил, не бил окон, не обмакивал косу девочки , что сидит впереди, в чернила, не поджигал на уроке «жабку» из киноленты... И этим всем очень нас подводил.

«Ну, как дела на базе?» — «Вот письма .
Завтра в горы .
Нам надо торопиться. Подъем к шести часам.
Кончайте чай , ребята! Оставьте разговоры .
Задания и карты я приготовлю сам».
Еще чуть слышно ноет разбитое колено,
На сеновале шепот — девичий сонный вздор,
А я, как в память детства, проваливаюсь в сено,
И чертят небо звезды , летящие во двор.
Сегодня утром в горы , чуть зорька тьму разгонит,
За розовою медью, за голубым свинцом!
Сегодня утром в горы . Оседланные кони
Храпят, звеня подковой, перед пустым крыльцом.
Во сне моем ущелья сдвигаются, как тени,
Глубокими шурфами прорезана руда...
Сегодня утром в горы , в пласты месторождений,
Где оловом с откоса изогнута вода !

Доктор Бартоло в камзоле красном,
Иезуит в сутане, клевета ,
Хитрая интрига – все напрасно
Там, где сцена светом залита!
Опекун раздулся, точно слива,
Съехал набок докторский парик,
И уже влюбленный Альмавива
Вам к руке за нотами приник.
Вздохи скрипок, увертюра мая.
Как и полагалось пьесам встарь,
Фигаро встает, приподнимая
Разноцветный колдовской фонарь.
И гремит финал сквозь сумрак синий.
Снова снег . Ночных каналов дрожь.
В легком сердце болтовню Россини
По пустынным улицам несешь.

Ночлег на геолбазе в Таласском Ала-Тау...
Мне возвращает память степной душистый сон.
На снежные вершины ложится день усталый,
И звезды Казахстана взошли на небосклон.
Нас встретили собаки за ближним поворотом,
Невидимая ветка хлестнула по лицу,
Зевнули с долгим скрипом тяжелые ворота,
И бричка подкатила к намокшему крыльцу.
Весь дом заворошился, дохнув теплом потемок,
Зачиркавших коробок, упавших одеял.
Чихнул на кухне примус, а маятник спросонок
И тень и тараканов по полкам разогнал.
Пока над самоваром мочалят нам галеты
И яблок пропеченных несут сковороду,
Смотрю на полушубки, на ружья и планшеты,
На тополя и звезды в разбуженном саду.

Подробно бы мог рассказать я,
Какой ты в тот вечер была;
Твое шелестевшее платье
Луна ослепительно жгла.
И мы не могли надышаться
Прохладой в ночной тишине,
И было тебе девятнадцать,
Да столько же, верно, и мне.

Долго в жилах музыка бродила,
Поднимая темное вино ...
Но скажи мне, где все это было,
Где все это было, так давно?
Свет погас, и стали вы Розиной...
Дом в Севилье. Полная луна .
Звон гитары – рокот соловьиный –
Градом бьет в полотнище окна.
Жизни , счастья пылкая возможность!
Разве сердца удержать полет
В силах тщетная предосторожность,
Стариковской ревности расчет ?

В базарной суете, средь толкотни и гама,
Где пыль торгашества осела на весы,
Мне как-то довелось в унылой куче хлама
Найти старинные песочные часы .
На парусных судах в качании каюты,
Должно быть, шел их век — и труден и суров -
В одном стремлении: отсчитывать минуты
Тропической жары и ледяных ветров.
Над опрокинутой стеклянною воронкой,
Зажатою в тугой дубовый поясок,
Сквозь трубку горлышка всегда струею тонкой
Спокойно сыпался сползающий песок...

Она ни петь, ни плакать не умела,
Она как птица легкая жила,
И, словно птица, маленькое тело ,
Вздохнув, моим объятьям отдала.
Но в горький час блаженного бессилья,
Когда тела и души сплетены,
Я чувствовал, как прорастают крылья
И звездный холод льется вдоль спины.
Уже дыша предчувствием разлуки,
В певучем, колыхнувшемся саду,
Я в милые беспомощные руки
Всю жизнь мою, как яблоко, кладу.

Мне снилось... Сказать не умею,
Что снилось мне в душной ночи.
Я видел все ту же аллею,
Где гнезда качают грачи.
Я слышал, как темные липы
Немолчный вели разговор,
Мне чудились иволги всхлипы
И тлеющий в поле костер.
И дом свой я видел, где в окнах,
Дрожа, оплывала свеча.
Березы серебряный локон,
Качаясь, касался плеча.
С полей сквозь туманы седые
К нам скошенным сеном несло,
Созвездия — очи живые -
В речное гляделись стекло.

А солдат, на пенные морщины
За день наглядевшись допьяна,
Трубку погасил и в песне длинной
Слушает, как плачется струна,
Как пчелой жужжит про Украину,
Что цветами вишен убрана.
Хата ли в медвяных мальвах снилась,
Тополь ли прохладной тенью лег,—
Сердце задыхалось, торопилось,
Волосы чуть трогал ветерок,
И слеза свинцовая катилась
По усам солдатским на песок.
Уходило солнце , длилось пенье,
Гасла степь, был вечер сух и мглист.
Замер и растаял в отдаленье
Вздох домбры, неповторимо чист,
И в ответ в казармах укрепленья
Трижды зорю проиграл горнист.

В пустой и бесцельной толчее, которую мы все называем жизнью, есть только одно истинное, безотносительное счастье: удовлетворение работника, когда он, погруженный в свой труд , забывает все мелочи жизни и потом, окончив его, может сказать себе с гордостью: да, сегодня я создал благое.

Дарья Давыдовна была очень некрасива, неловка, неграциозна и до болезненности самолюбива. Самолюбие с честолюбием могли почесться её отличительными качествами... <...> При этих двух свойствах ее души судьба, вдобавок, наделила ее еще весьма влюбчивой и пылкой натурой. К сожалению, Дарья Давыдовна постоянно влюблялась в столь аристократически блистательных молодых людей, что ни один из них не обращал на нее никакого внимания. И самолюбие Дарьи Давыдовны вечно уязвлялось. В князя Шадурского она почему-то не влюбилась, но выйти за него замуж была бы весьма не прочь  — для приобретения соответственного положения в большом свете.

Чему хочется верить, тому веришь так охотно!