Цитаты на тему «» — страница 15

— Всё изменилось, и ты меняйся. Учись жить , а не бороться.

Смерть — это ключ, открывающий двери к истинному счастью.

Про что не снято кино , того и знать не надо.

Эй, а эта романтика — прикольная штука. Нужно почаще ей заниматься.

... парадоксально, но именно там, где меньше всего морали в смысле культурного состояния, а не нравственной потуги, там чаще всего ищут моральные мотивы и только о них и говорят, поучают друг друга , все взывают к доверию, добру, духовности, любви и т. д. «Как же вы мне не доверяете?», «Как вы можете меня не любить ?», «Ведь я — солдат, детище народа», «родная армия », «родная прокуратура» и пр. И никто не осмеливается называть вещи своими именами, ибо его тут же душат требованиями доверия, любви , единения в каком-то аморфном чувстве, любую попытку противостоять этому воспринимают как оскорбление святынь и моральных чувств советского человека .

Ничего не упускай в жизни , лапа!

– Ты так похож на меня. Упрямый, полный гнева.
– Я не такой, как ты.
– Ошибаешься.

Субботний вечер не только самый тоскливый в неделе, но и единственный, предназначенный для веселья.

Мой собственный ум — моя церковь!

При свете солнца в Лиссабоне есть что-то наивно-театральное, пленительное и колдовское. Зато ночью он превращается в смутную сказку о городе, который всеми своими террасами и огнями спускается к морю, словно празднично наряженная женщина, склонившаяся к своему возлюбленному, потонувшему во мраке.

Романы и комедии обычно кончаются свадьбой. Предполагается, что потом говорить уже не о чем.

— Ну, ты-то у нас известный гурман, а Витя плавленым сырком двадцатилетний виски закусывал.
— Плавленый сырок хорош только для приготовления мяса по-французски, более ни для чего.

Мозг — лес мыслей, тысячи, миллионы, миллиарды мыслей, но есть ли среди них хоть одна истинная?

Вечный пессимизм очень утомляет.

Исключение привлекает нас потому, что каждый считает себя существом исключительным и предназначенным для исключительного.

Высший порядок нарушен, и будущее миров окутал туман .

Я видел сон, в котором занимался сотворением мира. Стать Богом во сне – проще простого. Во сне может происходит всякое, и все это является правдой. Нет ничего невозможного. Невозможное это история тех мест, где действует сила притяжения. А во сне ее нет .

Когда кто-то говорит, что ему не нужно от тебя ничего, значит – он хочет всё!

Люблю праздник Маккавеев. Все равно, что ветхозаветные мученики. Главное – календарь. Праздник середины августа, когда поспевает мак. Маккавей – мак вей! Деревеньки с маковками куполов церковных, в домах за иконами сухие головки с зернышками, трещат как музыкальные инструменты, погремушки для младенчиков. Все мы младенцы в боге. В деревнях сочиво делают из толченых зернышек, приговаривают святые молитвы. Ах, благодать какая!
Стоп. Размечтался. Заначки нет , а без нее нет мне никакого рая. Нужно собраться с силами и спускаться из ада в ад. Тридцать девять ступенек. Не упади. Не оступись. В аду переходим малыми шажочками. Тридцать девять ступенек вниз, потом две сотни шагов до трамвайной остановки и вечность ожидания . Сначала появится Валера, хмурый, противный Валера с мускулами богатыря и мелкими глазками старухи-процентщицы. Валера будет прохаживаться по остановке взад-вперед с видом гениального превосходства. И он прав – ему хорошо еще с вечера и будет хорошо завтра утром. А если ему хорошо , то он уже в превосходной степени рая по сравнению с бледными тенями, только что выбравшимися из ада. Нас много, Валера один. И все хотят теплоты, которая гуляет по венам Валеры, но не у всех имеются деньги , чтобы купить теплоту.
У меня денег нет , но есть желание рая. И я пробуждаюсь от паутинного плутовства мыслей, мне надо, надо, надо. Поскорее надо мне и моему телу. И душе, и мозгам, и всему «я», расстроенному и расхристанному, чтобы снова собрать себя воедино и восторжествовать. Октябрь . Тридцать девять ступенек и две сотни шагов до возможного рая. Пора. Царствие небесное понуждением берется. Царствие земное тоже. Тяжелы абстинентные утра, ой, как тяжелы.
Одеяло чугунное, сдвигаю его как погребальную плиту. Кровать – могила, потому что заначки нет . Если бы я знал, что в холодильнике меня ждет два кубика счастья, я подпрыгнул бы на постели как цирковой акробат и, мир перевернулся бы с головы на ноги , а потом сразу снова на голову, и так несколько раз, до седьмого неба. Мечта . Теперь время начнет канителиться, насмехаться надо мной, показывать зубы вместо улыбки, а часовая стрелка будет стоять на месте, словно привязанная к пудовой гире. Самое тяжелое время – утро без заначки. Бремя всех бед, собранных воедино.

Прошлое не переписать набело. Кровь и грязь можно стереть с рукава. Из памяти... нет .