Цитаты на тему «» — страница 43

Милый дедушка, сделай божецкую милость, возьми меня отсюда домой, на деревню, нету никакой моей возможности ... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру...

Это правда . Надо прямо говорить, жизнь у нас дурацкая.

Нет , какова логика ! Человеку нужны дозарезу деньги , впору вешаться, а она не платит, потому что, видите ли, не расположена заниматься денежными делами!... Настоящая женская, турнюрная логика !

Падший ангел изменил Богу, вероятно, потому, что захотел одиночества, которого не знают ангелы .

Вера Иосифовна читала о том, как молодая, красивая графиня устраивала у себя в деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, — читала о том, чего никогда не бывает в жизни , и всё-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли все такие хорошие, покойные мысли , не хотелось вставать. <...> Когда Вера Иосифовна закрыла свою тетрадь, то минут пять молчали и слушали «Лучинушку», которую пел хор, и эта песня передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни .

Всякому безобразию есть свое приличие.

Живем мы с вами под одною крышею уже пять лет, а я ни разу не слыхала, чтобы вы отзывались о людях спокойно, без желчи и без смеха. Что вам люди сделали худого?

Говорят: в конце концов правда восторжествует, но это не правда.

Когда женщина некрасива, то ей говорят: «У вас прекрасные глаза , у вас прекрасные волосы ...»

Как-то при мне Толстой восхищался рассказом Чехова, кажется — «Душенькой». Он говорил:
— Это — как бы кружево, сплетенное целомудренной девушкой; были в старину такие девушки-кружевницы, «вековуши», они всю жизнь свою, все мечты о счастье влагали в узор. Мечтали узорами о самом милом, всю неясную, чистую любовь свою вплетали в кружево.

Среди этой артистической, свободной и избалованной судьбою компании, вспоминавшей о существовании каких-то докторов только во время болезни, и для которых имя Дымова звучало так же безразлично, как Сидоров или Тарасов, — среди этой компании Дымов казался лишним и маленьким, хотя был высок ростом и широк в плечах. Казалось, что на нём чужой фрак и что у него приказчицкая бородка. Впрочем если бы он был писателем или художником, то сказали бы, что своей бородкой он напоминает Золя.

Дачную жизнь выдумали черти да женщины .

Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни , его счастье , его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе , потом два часа одевается… о, как это ужасно!

Ах, это вы, Володя? Что вы здесь делаете? Думаете? И как это можно всё думать , думать , думать ... этак можно с ума сойти!

Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика .

Вы должны бы понимать, что мир погибает не от разбойников, не от пожаров, а от ненависти, вражды, от всех этих мелких дрязг...

Первым делом мы стараемся показать друг другу, что мы оба необыкновенно вежливы и очень рады видеть друг друга . Я усаживаю его в кресло, а он усаживает меня; при этом мы осторожно поглаживаем друг друга по талиям, касаемся пуговиц, и похоже на то, как будто мы ощупываем друг друга и боимся обжечься. Оба смеёмся, хотя не говорим ничего смешного. Усевшись, наклоняемся друг к другу головами и начинаем говорить вполголоса. Как бы сердечно мы ни были расположены друг к другу, мы не можем, чтобы не золотить нашей речи всякой китайщиной, вроде: «вы изволили справедливо заметить», или «как я уже имел честь вам сказать», не можем, чтобы не хохотать, если кто из нас сострит, хотя бы неудачно. Кончив говорить о деле, товарищ порывисто встаёт и, помахивая шляпой в сторону моей работы, начинает прощаться. Опять щупаем друг друга и смеёмся. Провожаю до передней; тут помогаю товарищу надеть шубу, но он всячески уклоняется от этой высокой чести. Затем, когда Егор отворяет дверь , товарищ уверяет меня, что я простужусь, а я делаю вид, что готов идти за ним даже на улицу. И когда, наконец, я возвращаюсь к себе в кабинет, лицо моё всё ещё продолжает улыбаться, должно быть, по инерции.

Любовь — это отказ от мозгов добровольно.

В нашем порту
Чайки ловили хлеб на лету.
А я смотрел на флаги,
глотая из фляги.
Шевельнуться не смея,
так нежно пьянея...
Я не смогу, я не сумею,
Я сорвусь, и останусь с нею!

И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь , с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобней, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной...