Цитаты на тему «» — страница 38

Женщина не может долго оставаться без привязанности.

Мне кажется, что правда , какая бы она ни была, все-таки не так страшна, как неизвестность .

Несчастия закаляют душу.

Нет ничего страшнее, оскорбительнее, тоскливее пошлости.

Боже мой, до какой степени мы искалечены цивилизацией!

Было время , когда я ломал дурака, миндальничал, медоточил, рассыпался бисером, шаркал ногами… Любил, страдал, вздыхал на луну, раскисал, таял, холодел… Любил страстно, бешено, на всякие манеры , черт меня возьми, трещал, как сорока, об эмансипации, прожил на нежном чувстве половину состояния, но теперь — слуга покорный! Теперь меня не проведете! Довольно! Очи черные, очи страстные, алые губки, ямочки на щеках, луна , шепот, робкое дыханье — за всё это, сударыня, я теперь и медного гроша не дам!

Старые что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко.

... Я уже начинаю забывать про дом с мезонином, и лишь изредка, когда пишу или читаю, вдруг ни с того ни с сего припомнится мне то зелёный огонь в окне, то звук моих шагов, раздававшихся в поле ночью, когда я, влюбленный, возвращался домой и потирал руки от холода. А ещё реже, в минуты, когда меня томит одиночество и мне грустно, я вспоминаю смутно, и мало-помалу мне почему-то начинает казаться, что обо мне тоже вспоминают, меня ждут и что мы встретимся...
Мисюсь, где ты?

Нужно уметь коротко говорить о длинных вещах.

— Надо быть справедливым, — сказал я. — Физический труд несут миллионы людей.
— И пускай несут! Другого они ничего не умеют делать! Физическим трудом может заниматься всякий, даже набитый дурак и преступник, этот труд есть отличительное свойство раба и варвара, между тем как огонь дан в удел лишь немногим!

Мы считаем себя умнее всех, кто был когда-то до нас.

А почему ты знаешь, что гениальные люди , которым верит весь свет , тоже видели призраков? Говорят же теперь ученые , что гений сродни умопомешательству. Друг мой, здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди . Соображения насчет нервного века, переутомления, вырождения и т. п. могут серьезно волновать только тех, кто цель жизни видит в настоящем, то есть в стадных людях.

Умышленность, осторожность , себе на уме, но нет ни свободы, ни мужества писать, как хочется, а стало быть, нет и творчества.

Всю жизнь писал о капитализме, о миллионах, а денег никогда не было.

Пять лет не влюблялся, дал себе зарок, и вдруг втюрился, как оглобля в чужой кузов!

А ночью, когда я, вернувшись домой, ложусь спать и в потемках спрашиваю себя, отчего же это в самом деле мне так мучительно скучно, в груди моей беспокойно поворачивается какая-то тяжесть , — и я припоминаю, как неделю тому назад в одном доме, когда я стал спрашивать, что мне делать от скуки, какой-то незнакомый господин, очевидно не москвич, вдруг повернулся ко мне и сказал раздраженно:
— Ах, возьмите вы кусок телефонной проволоки и повесьтесь вы на первом попавшемся телеграфном столбе! Больше вам ничего не остается делать!

А не хочется умирать. Никакая философия не может помирить меня со смертью, и я смотрю на нее просто как на погибель. Жить хочется.

... хочется жить независимо от будущих поколений, и не только для них. Жизнь даётся один раз, и хочется прожить её бодро, осмысленно, красиво . Хочется играть видную, самостоятельную, благоразумную роль, хочется делать историю, чтобы те же поколения не имели права сказать про каждого из нас: «то было ничтожество или ещё хуже того»...

Когда мне говорят о художественном и антихудожественном, о том, что сценично или не сценично, о тенденции, реализме и т. п., я теряюсь, нерешительно поддакиваю и отвечаю банальными полуистинами, которые не стоят и гроша медного. Все произведения я делю на два сорта: те, которые мне нравятся, и те, которые мне не нравятся. Другого критериума у меня нет , а если Вы спросите, почему мне нравится Шекспир и не нравится Златовратский, то я не сумею ответить. Быть может, со временем, когда поумнею, я приобрету критерий, но пока все разговоры о «художественности» меня только утомляют и кажутся мне продолжением всё тех же схоластических бесед, которыми люди утомляли себя в средние века.

Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то, право , достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать видеть в каждой птице сову, в каждом звуке слышать собачий вой. И весь его пессимизм или оптимизм с его великими и малыми мыслями в это время имеют значение только симптома и больше ничего.